ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Филиппов Андрей Николаевич

Пути-дороги забайкальского казака

(Воспоминания батрака, золотоискателя, солдата Первой Мировой войны, партизана Гражданской войны)

 

Глава первая

Эти сладкие детский годы...

Так вот, мои милые дети, я хочу кое-что поведать вам из моих воспоминаний о прошлой жизни.

Начну с того, что я еще помню о своем детстве.

Было это на масленицу 1894 года, когда мне еще не исполнилось пяти лет. В то время у нас в Забайкалье в казачестве масленица считалась самым бурным весельем. Все с мала до стариков ездили на лошадях разных пород и возраста: ребята 7-8 лет — на жеребятах одногодках, 9-12 лет — на лошадках-двухлетках, 12-16 летние — на третьяках, ну а старшая молодежь — на взрослых жеребцах. Все улицы были забиты катающимися. Молодые ребята в кошевках парой или тройкой лошадей лихо катали девчат.

В последний день масленицы я сидел у окна, вдруг к нашей избушке подкатила тройка. В кошеве сидело человек восемь. Кони остановилась у наших ворот, из кошевки подняли человека и понесли в нашу избу. Когда его положили на лавку, то я увидел, что это мой отец. Тройка лошадей принадлежала купцу Сараеву. В ней катались его три дочери, сам он и три офицера.

В ту зиму в нашей станице стояли на зимовке три сотни казаков Первого Читинского полка, а остальные три сотни стояли в соседней деревне.

У одного казака заболела лошадь. Толковый ветеринар где-то загулял, казаку подсказали, что в станице есть старик, который хорошо лечит лошадей. Это был мой отец. Он лечил лошадей и коров травами и делал наговоры; скорее всего помогали травы, а не наговоры.

Казак пришел к нам еще утром и упросил отца посмотреть лошадь. Лошадь лежала пластом. Отец поднял ее на ноги, попоил отваром травы, сделал наговор, и лошадь повеселела, начала есть сено.

Казак за хорошее лечение поднес отцу шкалик водки. Он выпил и пошел домой. Шел, как он потом рассказывал, подле забора. Улица наша Заречная полна была катающихся верхом и в кошевках, и вот тройка Сараева налетела на него сзади. Закричали: «Посторонись!». Но сторониться ему было некуда, он и так стоял возле самого забора. Отец оглянулся назад, а в это время коренной ударил его оглоблей в висок. Отец свалился, пристяжная перемахнула через него, но задними ногами наступила на поясницу.

Привезли его домой чуть живого. Больницы в нашей станице не было, работал только один фельдшер. Он походил к нам недели две, полечил отца, пока у него не зажили раны. Но основной удар в висок оглоблей отразился на глаза. Из них пошла гнойная течь, фельдшер ничего не мог сделать, глаза отца вытекли, и он ослеп, а я стал его поводырем.

Купец Сараев, когда отец немного пришел в себя, приехал к нам со станичным атаманом и стал уговаривать его, чтобы он не подавал на него в суд. Отец был должен купцу 40 рублей, поэтому Сараев сказал ему:

— Я прощаю тебе долг, только в суд на меня не подавай.

Дал еще кусок ситцу, чаю один кирпич и пуд пшеницы, так этим и откупился, но глаза свои отец потерял навсегда.

 

У нашей семьи было хозяйство: две лошади и две коровы. Перед пасхой того года одна из них была стельной, ожидали, когда отелится, а вторая была яловая. Старший брат Тимофей гонял их на водопой на прорубь, напоит их и убежит кататься, а коровы брели куда попало. Недалеко от реки был полковой склад сена. Его охраняли часовые. Склад огорожен был жердями, и к ограде нанесло кое-где клочки сена. Стельная корова шла с водопоя возле этой ограды и доставала языком сено. А какой-то лихой казак видно решил поупражняться в рубке: когда корова высунула язык за сеном, он отрубил его шашкой.

Пришла корова домой, и мать заметила, что она стоит у сена и не ест. Сказала отцу, он ощупал корову, послушал ее и говорит:

— Ничего нет, она здорова.

А потом подумал-подумал и велел ей дать кусок хлеба: будет или нет его есть. Когда хлеб поднесли, корова кинулась к нему, рот разинула, а языка-то у нее нет. Пришлось сдать ее скупщикам на мясо, а весной продали последнюю корову, чтобы купить хлеба и семян для посева, но хлеб не уродился. Так вот и началось наше бедствование.

Мать пошла батрачить к богачам, квартиры белить, полы мыть. Целый день работает, а дадут котелок муки, фунтов пять или кислого молока. Этим и жили.

Когда отец был здоров, то он хорошо зарабатывал. Весной делал грабли, вилы деревянные трехрожковые и ехал к бурятам в степь, на стрижку овец. Менял вилы и грабли на шерсть, а потом ехал с шерстью на реку Унду, в хлебородные казачьи станицы, и там менял шерсть на хлеб. Зерна привозил пудов двадцать.

Когда я подрос до семи лет, то отец вместе со мной снова стал зарабатывать. Мы стали ездить в тунгусскую деревню Бырку, вокруг нее были горы, где имелся мягкий камень, из которого делали точилы, оселки и бруски, чтобы точить косы. Приедем на место, отец роет землю и на ощупь выбирает каменные плитки, а я из них молотком вырубал бруски для точки кос.

Живем там неделю или две, копаемся в земле, а местность лесная, таежная, мошка, комары, оводы кусают и впиваются в глаза. Пока сделаем штук двести или триста, лицо и руки опухнут, покроются коростами.

Приедем домой, отдохнем три-четыре дня, и едем с брусками в Унду, в хлебородные места, перед сенокосом. За один брусок давали котелок зерна фунта на три или деньгами пять копеек брусок.

 

Сестер у меня было две. Старшая Аграфена, а вторая Дарья. Аграфену выдали замуж примерно в то же время, спустя год, как изувечили отца.

Отдали ее в деревню Верхний Шаранай, да попали на такого идиота, что не приведи господь. Он был, правда не пьяница и достаток средний: коней было шесть, коров голов восемь, да баранов голов тридцать.

Я одну весну у него передошником работал. Это, наверное, было в 1897 году. Сам уговорил отца отдать меня на время пахоты. Тогда пахали тремя лошадьми, две рядом, а третья впереди коренного идет по борозде, на ней я должен был сидеть верхом и править.

Вечером работу кончали, как солнце за гору зайдет. Пока сварим ужин и поедим, то уже ночь. Только начнет светать, хозяин меня уже будит искать лошадей. От росы весь вымокнешь, а иной раз туман опустится, ничего не видно, только по болотам слушаешь, где лошади. Пока их всех переловишь, приведешь на табор, он чай вскипятит. Засыплем овса лошадям, попьем чаю и начинаем пахать.

Бывали случаи, что я засну на лошади и закачаюсь в седле. А бич у хозяина ременной и длинный, и он как стеганет меня. Бич обернется вокруг, хозяин выдернет меня из седла, но старался выбросить все-таки на паханую сторону, и при этом ругал всякими грязными словами. Много я от него гнусностей натерпелся.

По случаю какого-то праздника мы приехали домой. Хозяин пошел в гости, а я говорю сестре: «Отправь меня, няня, домой». «Почему?» — спрашивает она, а я молчу, боюсь. Но сестра, как видно, сама догадалась. Нашла попутчика, кто ехал к нам в Улятуй, и отправила меня домой.

Он за это так ее избил, что она потом заболела и стала кровью кашлять. Была она стройная, высокая, красивая женщина, а на второй год осенью мы ездили с отцом в бурятский дацан, он от Верхнего Шараная 10 км, и заехали к ним, так я ее, бедную, еле узнал. Она выскочила встречать нас, ей было в то время годов тридцать, а она уже походила на шестидесятилетнюю старуху. Встречала она нас и провожала в последний раз, больше мне её не пришлось увидеть. Весной следующего года сестра умерла. А муж ее еще двух жен после нее забил, ирод этот Яшка. После нашей сестры остался мальчик Иван. Рос он больной и хилый. У него что-то не в порядке было с легкими. В 1914 году я его видел на станции Оловянной, он от отца ушел и там работал, уже женатый был, а в следующем году он помер.

А Яшка жил еще долго. В 1935-36 годах я работал на Оловяннинском руднике, так видел его кой-когда в выходные дни. Он приезжал за покупками, я к нему ни разу не подходил, потому как увижу его, так меня сразу бросало в дрожь, кое-как брал себя в руки и уходил прочь.

 

Первую ступень школы (все три класса) я закончил хорошо. В то время у нас организовали еще два класса, но принимали туда детей более богатых. Учитель Фрол Христофорович все-таки перевел меня и в четвертый класс. До этого я учился по учебникам брата, а теперь понадобились новые учебники, купить которые было не на что. Я стал ходить то к одному товарищу, то к другому, почитать или переписать, что было задано. Родителям это не понравилось, и меня стали отовсюду прогонять. Рассказал учителю, что читать и переписывать никто не дает. Он посоветовал пойти к Сенотрусову Иннокентию, а сам написал записку его отцу, чтобы мне разрешили к ним ходить заниматься. Походил я к ним с неделю, а потом как-то его мать увидела меня в горнице и спрашивает:

— А этот голодранец зачем здесь сидит?

Иннокентий объяснил ей, что учитель прикрепил меня ходить к нему заниматься. Она, ни слова не говоря, взяла меня за руку, вывела на крыльцо и говорит: «Чтобы духу твоего здесь не было, голытьба несчастная, ходит, таскает тут грязь».

Вот и пошел я не солоно хлебавши, так мне обидно стало, на сердце горько, стыдно за то, что она назвала меня голытьбой. Я решил в школу не ходить, бросить учиться. Не иду день, другой. Отец спрашивает: «Почему не идешь в школу?». Я ему объяснил, что учебников нет, а богачи не разрешают к ним ходить, выгоняют. Он на меня:

— Иди, а то вздую!

Схватил ремень и за мной, я наутек из избы. Недалеко от нашего дома был березняк, я туда и забежал. Дело было в октябре, шла небольшая пороша. Сел под березу, сижу и плачу. А отец отправил брата искать меня. Брат напал на мой след в снегу, пошел по следу. Когда я услышал, что кто-то идет, то бросился бежать, а брат за мной. Мне было двенадцать лет, а ему уже шестнадцать. Он быстро догнал меня, схватил и поволок домой, привел и передал отцу.

Отец отхлестал, как полагается, и повел в школу, хотя вел-то я его, он крепко держал меня за руку, так и пришли. Пришлось сесть за парту. Стыдно перед товарищами, горько, обидно. Просидел я, пока шли занятия, а когда уроки кончились, учитель меня задержал и сказал:

— Не нужно так сильно расстраиваться, все-таки ходи в школу, а я постараюсь достать тебе учебники.

Действительно, дня через три он выдал мне шесть книг учебников. Где и как он их достал, не знаю. Вероятно, на свои деньги купил.

Хотя и не все, но основные учебники у меня теперь были, и я продолжал учиться.

 

Летом брат и я работали у богачей. То сено косили, то хлеб убирали. Брат косит, а я собираю и вяжу снопы. С десятины нам платили шесть рублей. Когда получали за работу, то я стал замечать, что брат не все деньги отдает отцу, оставляет часть у себя, чтобы было на что играть в бабки или в карты. К тому же и выпивать он стал, дружков завел по выпивке и по игре. Мне это стало обидно. Ходил я в одной рубашке и та вся в заплатах, так и штаны, хотя мать и часто их стирала и чинила, но все же было совестно от товарищей.

Я часто задумывался, как мне быть. Все лето проработали у богачей. Правда, долги отрабатывали. Но были случаи, когда работали за наличные. Брат хорошо научился косить хлеб, я еле успевал за ним собирать и вязать снопы. Обычно за одним косцом ставили двух человек собирать скошенный хлеб, делать вязки и вязать снопы. А я один справлялся, но за работой рубашка и штаны мои совсем износились.

Возник у меня план убежать из дома куда глаза глядят, но очень хотелось также закончить два последних класса. Из учебников у меня не было арифметики и алгебры, поэтому все-таки приходилось ходить переписывать задачи. Все одноклассники жили от нас далеко.

Наше село Улятуй было разбросано как-то по выселкам. Если ехать вниз по речке Улятуй, то сначала справа будут первые выселки — домов тридцать Сараевых, все там жили один род; от них с километр ниже вторые выселки — домов пятьдесят. Их также заимкой называли. После заимки начинались зимовники — тоже домов пятьдесят. А от зимовников начиналась одна длинная улица Заречная, которая тянулась на два километра. Мы жили в нижнем конце этой улицы. А школа была на заимке, там же рядом находилось на площади станичное правление, около которого проходили смотры казаков.

В школу ходить мне было не очень далеко. Но рядом с нашим домом никто не жил из моих одноклассников, и это было большим препятствием в моей учебе. В последнюю зиму моей учебы я так приспособился: уроки кончатся, все уходят, а я остаюсь и прошу у учителя учебники, списывал задачи или читал то, что задавали нам на дом. Так вот и закончил последние два класса.

На страницу автора

К списку "Ф(F)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.