ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Филиппов Андрей Николаевич

Пути-дороги забайкальского казака

(Воспоминания батрака, золотоискателя, солдата Первой Мировой войны, партизана Гражданской войны)

 

Глава двенадцатая

Ангина

Станция Подволочек была в десяти километрах. Мы быстро доехали туда, нашли штаб интендантства, я предъявил свое предписание полковнику Шибалову, и он сказал:

— Устраивайтесь, как вам удобнее, а завтра к 8 часам являйтесь сюда. Когда приедут казаки с полков, то будете получать продукты и отправлять по назначению.

Мы поехали на край поселка, где увидели хуторок, в котором жила женщина со старухой-матерью и четырьмя детьми. У нее стоял небольшой сарай, где мы разместили коней и покормили их (овес у нас был свой). Наша хозяйка вознегодовала и начала кричать:

— У меня дети голодные, кормить вас нечем!

Я ей спокойно объяснил:

— У нас завтра будет все, и дети твои и мать будут сытые, и тебя никто не обидит, только ты вари нам повкусней.

На второй день я оставил двоих дневалить с лошадьми, а остальные восемь человек пошли в интендантство, куда прибыл обоз 1-го Читинского полка. Я взял у них наряд, пошел к полковнику Шибаеву подписать его, а еще подал ему список своих людей и коней, чтобы на всех получить продукты и фураж для коней. Он подписал мой список, и мы сначала получили все, что требовалось полку, отправили обоз, а потом получили свои продукты и отправили две подводы на свою квартиру: масло, мясо, консервы, крупу, сахар. Все отдали хозяйке, и я ей сказал:

— Вари и корми свою семью и моих казаков. Все будем сыты.

А сахар мы поделили между собой и отделили хозяйке для ее детей.

Словом, устроились мы тут очень хорошо, но эта привольная жизнь оказалась у меня недолгой, всего лишь 10 дней, 25 июня со мной случилось непредвиденное. С утра мы были в интендантстве, получали продукты и фураж для своего 1-го Аргунского полка, и нам сообщили, что в полк пришло пополнение — молодежь срока службы 16-го и 17-го годов На наш полк дали 400 человек, но с наших станиц не было никого, а все с 4-го Нерчинского отдела, с наших станиц все попали в 1-ый Читинский полк. Мы отправили обоз и пошли обедать. Я почувствовал небольшую усталость, хотя физически не работал.

Когда пришли на квартиру и сели за стол, то хозяйка поставила очень жирный суп. Я немного поел, и больше не захотелось. Потом она подала гречневую кашу с маслом, я съел ровно 3 ложки, и тут мне показалось, что в горле у меня застряла кость. Я выскочил из-за стола на улицу, стал отхаркиваться, выскочил кусочек запекшейся крови, но дышать мне стало почти невозможно. Стану харкать, и у меня выскакивает кусочками кровь. Зина Гурулев подхватил меня под руку и кричит:

— Пойдем на станцию, там есть врачи!

Со станции каждый день отправляли составы с ранеными, там был медицинский персонал. Мы с Зиной дошли до станции, нашли приемный медицинский пункт, там был фельдшер и две медсестры. Спросили, в чем дело. Зина объяснил, что у меня в горле застряла кость. Фельдшер посадил меня, посмотрел горло и сказал: «Ничего нет, никаких костей»,— и отправил медсестру за врачом. Когда меня осмотрел внимательно врач, то сказал фельдшеру:

— Никаких костей, у него скоротечная ангина, и надо быстро отправить в госпиталь.

Дал мне бумажку и сказал:

— Вы еще можете идти, поэтому идите, а если попадется поезд, то езжайте, тут недалеко в 3-х км госпиталь, и вам надо срочно туда.

Вышли мы с Зиной из приемного пункта и увидели поезд в сторону госпиталя. Зина затолкал меня в тамбур. Когда мы отъехали, то я подумал, что мне надо передать команду, а поэтому я должен вернуться к своим. Поезд уже тронулся, и мне пришлось все-таки доехать до Подволочинска, где я нашел госпиталь и отдал свою бумажку. Врач сразу приказал положить меня в палату, но я объяснил ему, что должен вернуться и передать свои дела заместителю, сообщить в полк, что я заболел. Врач сказал:

— Ладно, езжай, но только скорей. У тебя серьезная болезнь, и затягивать никак нельзя.

Сестрам он велел сделать мне компресс на горло. Я вышел из госпиталя и пошел на станцию, начал чувствовать, что поднимается температура, мне пришлось спешить. Хорошо, что быстро попался поезд, и я смог доехать до Подволочинска. Дошел до своей команды, отдал документ Зине Гурулеву и наказал ему:

— Если я скоро не вернусь, то сдай в обоз 2-го разряда мое обмундирование, седло и шашку.

Зина снова проводил меня на станцию. Я сказал, что меня определили в госпиталь, но мне бы хотелось попасть в эвакуацию. Мы с Зиной распрощались, поцеловались, он мне говорит:

— У тебя очень высокая температура, ты сильно горячий, надо тебе лучше лечь в госпиталь, полечиться.

А я ему ответил:

— Ладно Зина, что будет, то и будет. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Так мы с ним распрощались, и я сел в вагон, где было не очень много раненых, нашел место и лег на солому. Чувствую, что жар поднимается, а опухоль в горле прибавляется. Лежу и думаю о том, чтобы хоть до госпиталя живым добраться, а там уже не дадут умереть.

Тут в наш вагон зашел казак с седлом и обмундированием. Он сразу же подошел ко мне и спросил:

— С какого полка, казак?

— Первого Аргунского, а вы с какого?

— А я из штаба дивизии, зовут Васильев, еду в эвакуацию по болезни, а тебя как звать?

— Филиппов я, из Улятуйской станицы 2-го военного отдела.

— А я из Верхнеудинской.

— Слышь, земляк, я болею сильно, не бросай меня. Мне плохо и пить сильно хочется.

Васильев принес мне воды, пощупал пульс:

— Да, неважнецкие у тебя дела. Температура очень высокая.

Он порылся в своей сумке, достал 2 таблетки, велел мне выпить и сказал:

— Пей, не бойся, я фельдшер, и эти таблетки жаропонижающие.

Я проглотил с трудом эти таблетки, но немного погодя почувствовал, что температура все равно поднимается, и опухоль душит горло. На втором ярусе лежали соломенные матрасы. Васильев помог мне залезть наверх, а сам устроился внизу, на полу, на соломе. Мне стало совсем плохо, я забылся, и сколько времени ехали, ничего не помнил. На другой день к обеду пришел немного в себя, попросил пить, спросил: «Сколько времени мы уже едем?» Васильев ответил:

— Скоро уже сутки будут. Сейчас приедем в Проскуров, там будут тяжелобольных снимать и тебя тоже, наверно, снимут.

— Сделай, пожалуйста, так, чтобы меня не сняли. Мне уже немного лучше.

Хотя лучше не стало. Васильев снова дал свои таблетки, и тут поезд подошел к станции Проскуров. По вагонам пошла комиссия, которая снимала тяжелораненых. Когда комиссия подошла к нашему вагону, то Васильев велел мне сесть, а на вопрос: «Есть ли тяжелобольные?» — он ответил: «Нет!». Нам выдали талоны на продукты, сказали, куда идти на перевязки, и еще сообщили, что повезут нас до Киева.

Васильев получил талоны на двоих, сбегал и принес супу, каши и хлеба, но я есть ничего не мог. Простояли в Проскурове 3 часа. За это время Васильев сводил меня в перевязочную. Мне наложили свежие пластыри на горло и на скулы, мой товарищ еще запасные выпросил, сказал, что сам будет делать мне перевязки.

До Киева мы ехали двое суток, а в Киеве состав разгрузили. Кто мог идти, пошли в госпиталь, который был недалеко. Там нас сразу под горячий душ, потом выдали чистое белье и развели по палатам.

Температура и опухоль у меня спали, и я стал понемногу кушать. Мне давали молоко, кисель и манную кашу, и дело пошло на поправку. Через неделю отправили в Курск, где нас приветливо встретило местное население: женщины раздавали молоко, пироги, кофе, приговаривали: «Кушайте, страдальцы, поправляйтесь!» Потом на трамвае повезли в госпиталь. Здесь я пролежал еще 2 недели. Кормили очень хорошо, лучше, чем в Киеве. Мы свободно ходили по городу, на рынок, смотрели достопримечательности города, слушали курских соловьев.

Но отдыхали мало. Вскоре в товарно-пассажирском поезде отправили в Саратов, где встретили нас совсем не так, как в Курске. Когда остановился поезд, то полувоенные с красными повязками на рукавах, объявили:

— Высаживайтесь и стройтесь!

Мы построились. Оказалось человек 200. Всех солдат повели в город, в госпиталь и разместили там по палатам. Мы пробыли в этом госпитале с неделю, а потом начала работать отборочная врачебная комиссия. Проверяли в день человек по 50. Многих раненых отпускали домой на 2 месяца, но некоторых, особенно молодых и более здоровых, кто немного прослужил, отправляли на фронт, но туда все равно никто не ехал, а только на восток, домой. На 4-ый день подошла и наша очередь. Васильев не волновался, у него был туберкулез, и он был уверен, что его отправят домой, а я сомневался, потому как чувствовал себя совершенно здоровым. Друга моего вызвали первым, его долго держали, но когда он вышел, то улыбнулся и сказал кратко:

— Домой!

И махнул рукой на восток.

После него вызвали меня. Перед врачами я снял рубашку. Один из них послушал меня, ощупал и спросил:

— Горло не болит?

— Нет

— А когда ешь, то в горле не мешает?

— Нет.

Потом другой врач, который сидел за столом, спросил:

— С какого года у тебя срок службы?

— С 1911 года.

— Дома был в отпуске?

— Нет.

— А ранен был?

— Контужен. Меня и сейчас по ночам всего судорога дергает.

Врач, который меня осматривал, сказал тем, что сидели за столом, что у меня что-то нарушено. Потом они поговорили между собой на латинском и сказали мне:

— Ладно, поедешь домой на 2 месяца.

Я пулей выскочил из их кабинета. Васильев дожидался, и я ему закричал радостно:

— Домой на 2 месяца!

— Ну вот, я же говорил, что поедем вместе домой. Так оно и вышло.

Через два дня нам выдали проходные свидетельства, литер на проездной билет и суточные на 10 дней. Мы сдали свои халаты, пообедали и пошли на вокзал. В кассе получили проездные билеты, но когда вышли на перрон, то увидели 3 пассажирских поезда, и все забиты пассажирами, даже тамбуры, буфера и крыши. Что же нам делать? Мы решили ехать на скором поезде, залезли на крышу. Дело было в июле, и мы понадеялись на тепло. Привязались к трубам, и вскоре поезд отправился.

Я радовался от всей души, пел песни, но скоро моя радость кончилась. Поезд был скорый и не останавливался на маленьких станциях, а я лежал впереди Васильева, и меня быстро просквозило. Поднялась температура, я потерял сознание, стал бредить. Не помню, как меня сняли с крыши, протащили в вагон и положили на полку. Это были все хлопоты моего друга, он организовал мне помощь. Когда стали подъезжать к Уфе, то я немного пришел в чувство, и друг спросил:

— Может быть, останешься в Уфе? Я все устрою, заявлю коменданту, и тебя увезут в госпиталь.

— Не оставляй мня, пожалуйста. Мне уже стало легче. Поедем вместе!

И так мы вместе доехали до Челябинска. Я понемногу поправлялся. А потом была пересадка на другой поезд. Васильев пошел к коменданту, попросил помочь перевести меня и посадить в другой поезд. Комендант дал 4-х патрульных. Двое взяли меня под руки, а двое стали прокладывать дорогу. Провели нас в вагон, освободили нижнюю полку и уложили меня. Потом эти патрульные посадили в соседний вагон военного врача — женщину и наказали ей посмотреть за мной. Как только поезд отправился, она пришла в наш вагон, осмотрела меня, выспросила, потом дала порошок с водой, оставила еще 2 порошка и сказала, что утром еще придет. Так она приходила каждое утро, приносила порошки. Дня три я не мог ничего есть, а потом она стала давать мне микстуру, и я начал понемногу есть. Когда стали подъезжать к Иркутску, она предложила мне остаться в госпитале, сказала, что мне необходимо стационарное лечение, но мне все время думалось, что надо ехать до Читы.

Когда стали подъезжать к Иркутску, Нина Васильевна снова пришла ко мне, принесла микстуру и велела ее пить, а я сердечно поблагодарил ее за заботу и внимание. Температуры у меня не стало, но я очень ослаб, похудел, силы почти никакой не осталось, но понемногу начал ходить и кушать.

В Иркутске тоже была пересадка, и Васильеву пришлось идти к коменданту, который дал трех патрульных. Мы пробились сквозь толпу в купейный вагон, заняли нижние полки и ехали вместе еще одни сутки до Верхнеудинска, где друг мой расстался со мной. Из Иркутска он дал телеграмму жене, и она выехала его встречать. Жена пришла к самому вагону, и глядя на их встречу, я пережил обиду, что меня некому встретить и даже заехать мне было не к кому.

Я помог Васильеву вынести вещи, мы сердечно попрощались, я поблагодарил его:

— Если бы не ваше внимание и забота, то мне, конечно же, не выжить было, дружище мой!

Он расцеловал меня и дал напутствие, чтобы я поберегся и при встрече с родными не пил водку хотя бы с месяц, а то эта болезнь может возвратиться и погубить меня. Мы крепко обнялись на прощание. Васильев с женой пошли к подводе, а я в вагон.

В Читу я приехал 28 августа, слез на второй Чите и пошел в штаб Забайкальского войска, где призывался в 14-ом году. Шел я очень медленно, сил никаких не было, шатался, зашел сначала к ординарцам. Думал, может быть кого знакомых встречу. Меня остановил дневальный:

— Куда идешь? Что тебе здесь надо?

— Я с фронта. Мне надо явиться в штаб. Нет ли у вас кого с Улятуйской станицы?

— Есть Филиппов Иван Семенович.

— Это мой посельщик.

— Ну, заходи, коли свой!

Дневальный впереди меня заскочил в двери и кричит:

— Филиппов, встречай фронтовика!

Иван бежит мне навстречу, узнает и не узнает меня:

— Вроде Андрей Николаевич?

— Да, он самый!

— Ты что болен?

— Сейчас нет, но болел всю дорогу.

— Здорово же тебя вымотало!

— Ничего не поделаешь, война.

— Я был ранен на фронте, много крови потерял, но не был такой худой, как ты.

— Ладно, проводи меня к адъютанту.

Мы пошли вместе, постучали и на крик: «Войдите!» — зашли в кабинет, где сидел поручик. Он спросил:

— Что вам? Наверно, с фронта?

— Да,— отвечаю я и подаю ему проходное свидетельство.

— Так куда вас? В Улятуй или в больницу положить?

— Нет, в больницу не надо. Отправьте пока в Улятуй на время отпуска.

— Но что-то вы больно плохо выглядите.

— Да я болел всю дорогу от Саратова.

— Ладно, доложу генералу. Завтра утром заходите, я приготовлю все документы.

Мы вышли из кабинета и пошли в казарму. Там нас хорошо накормили, а потом я спросил Ивана:

— А брат твой Софрон где? Не в Чите ли?

— Да, здесь.

— Ну, так давай сходим к нему!

— Ладно, только я сейчас отпрошусь.

Иван и Софрон Семеновичи приходились мне троюродными братьями, а их отец был моим крестным. Мы роднились в детстве, вместе росли. Софрон был старше меня на год, а Иван моложе.

Дождался я Ивана, он переоделся, и мы пошли к Софрону. Он уже отслужил свой срок и работал как вольнонаемный в шорноседельной мастерской. Мы с ним не виделись года четыре. Когда с Иваном пришли к нему, постучали, услышали голос:

— Входите!

Иван зашел первым, а я за ним. Иван поздоровался, а Софрон на меня удивленно смотрит и спрашивает:

— Кто это?

Иван с насмешкой ответил:

— Что же ты, родного брата не узнаешь?

Софрон вскочил, подошел ко мне вплотную, рассматривает, и я на него в упор смотрю.

— Да не мучьте меня, честное слово, не могу признать!

А я ему:

— А помнишь, как ты камнем голову сзади пробил, а отец тебя ремнем вздул?

— Да неужели Андрей?

— Он самый и есть!

— Откуда же ты такой? Неужели, с фронта?

— Так и есть, с него самого

— Вот как он нас красит, фронт-то!

Софрон познакомил меня со своей женой Леной, и пошли расспросы и разговоры о том, где и как я воевал. Жена Софрона пошла в магазин, потом собрала на стол. Я вкратце рассказал о своих приключениях, а он мне о своей жизни. Сели за стол, Лена выставила пол-литра водки. Мы выпили за встречу по рюмочке, а Лена не пила. Когда выпили по второй, то я сразу опьянел и попросился куда-нибудь прилечь. Лена постелила мне в своей горнице, и я сразу уснул, как убитый. Проснулся только утром, братьев уже не было. Один на службу, другой на работу ушли. Лена меня накормила и сказала:

— Софрон просил, чтобы вы не уезжали сегодня. Приходите к нам и поживите дня 2-3, отдохнете, а потом поедете.

Я согласился и пошел в штаб за документами. Мне сразу выдали требование на билет до станции Оловянной и суточные на 4 дня, всего 2 рубля и все. Я зашел к Ивану, поговорили с казаками о фронте. Я рассказал, как провалилось Керенское наступление, как потрепало наш полк. Старый урядник, который тоже был на фронте ранен, сказал:

— Нечему удивляться, этого и стоило ожидать. Кому нужна эта война? Кому умирать охота?

А Иван удивлялся:

— И как это ты с двух рюмок опьянел? У меня ни в одном глазу не было.

А урядник снова:

— Дак видишь, у него одна кожа да кости, а мяса на нем совсем нет!

Все согласились и удивлялись, как я смог выжить и все перенести. Накормили обедом, и я пошел к Софрону.

Он уже пришел с работы и дожидался меня. Снова сели обедать, Лена налила по рюмочке, а Софрон все расспрашивал о фронте, потом сообщил мне о том, что должен быть еще один переворот.

— Какой? — спросил я.

— Разве ты не знаешь, что приехал с эмиграции Ленин, вождь большевиков, и призывает к новой революции и против Керенского, и против капиталистов. Большевики хотят установить новую власть — Советскую, чтобы Советы рабочих депутатов правили всем. Фабрики надо рабочим отдать, а землю крестьянам.

В таком духе Софрон объяснил мне обстановку и спросил:

— Как ты на это смотришь? За кого пойдешь воевать?

Я ему ответил:

— Воевать я сейчас не способен, а если поправлюсь и смогу владеть оружием, то, конечно, лучше за Советскую власть.

Софрон вскочил радостно, давай меня обнимать, целовать и закричал:

— Значит, ты за Советы, ты — наш, тогда тебе надо в нашу партию вступить! Я достану тебе программу, ты почитаешь, и наша ячейка примет тебя. А пока у меня поживи, поправляйся.

Утром я снова долго спал, и когда встал, то Софрона уже не было. Я позавтракал и пошел погулять по городу. Ходил часа три, устал и пошел снова к Софрону. Его жена Лена подает мне записку: «Уезжаю в командировку дня на четыре. Если дождешься меня, то когда приеду, все сделаю, что обещал. Живи у нас, не стесняйся. Я сказал жене, и она будет рада тебе». А у меня пошли другие мысли. Если бы были у меня деньги, то мог пожить у них, но на 5 рублей, которые были у меня, я решил добраться до Улятуя, там было побольше родни. Я пошел на вокзал, обменял свое требование на билет, а Лене сказал:

— Если Софрон достанет, что обещал, то пусть вышлет почтой в Улятуй, а тебе спасибо за привет и ласку, но мне надо к родным местам.

В поезде было не очень тесно. Большинство ехали солдаты и казаки с фронта, до Оловянной ехали 12 часов. Поезд пришел вечером, я переночевал на вокзале, знакомых никого не видел. Утром пошел в почтовое отделение узнать, нет ли почтальона из Улятуя. Подхожу и вижу тарантас с колокольчиками и пару коней, значит, есть почтальон. Подождал немного, на крыльцо вышли почтальон и ямщик. Они несли почту. Я спросил:

— Вы из Улятуя?

— Да из него.

— Не подвезете ли меня хотя бы до Верхнего Шараная?

— А ты откуда и куда?

— Я улятуйский, Филиппов, с фронта домой возвращаюсь.

— А которого Филиппова? Их у нас много. Не Николая Ильича?

— Нет, мы жили за речкой рядом с Герасимом Гурулевым.

— А знаю, это ты в бегах был?

— Да, я самый.

— Ты наверно, раненый был?

— Нет, я просто болел, теперь отпустили отдохнуть на 2 месяца.

Я достал и показал им свои документы. Почтальон посмотрел и спрашивает у ямщика:

— Ну, как, дядя Паша, кони-то твои, почты сегодня немного. Я думаю, что можно взять фронтовика?

— Взять, так взять. Пусть садится.

— Спасибо, земляки,— радостно крикнул я и запрыгнул в телегу.

Поехали быстро и весело. Проехали 20 км и к обеду были уже в Верхнем Шаранае. А там надо было переправляться на пароме, и я стал спрашивать местных казаков:

— Как живет Рогалев Яков Карпович?

— Хорошо живет! Второй раз женился и от нее уже четверых детей нажил, а от первой остался один Иван, живет сейчас в Оловянной. Отец прогнал его и ничего не дал. А кто он тебе?

— Племянник родной. Ведь первая жена Рогалева была моя сестра родная Аграфена, да муж не дал ей жизни, забил.

— Знаем! Хорошая была женщина, работящая, везде успевала – и в хозяйстве дома, и в поле. Я почти рядом с ними живу, все знаю. Забил он ее, и эта жена у него ни на что не похожа, наверно, тоже скоро заколотит.

Я стал просить почтальона довезти меня до Улятуя. Думал, что племянники в Верхнем Шаранае, а их никого не оказалось. Почтальон согласился, и я с ним доехал до заимки, где жил другой зять Семен Петрович. Я слез, сердечно поблагодарил за помощь и пошел к дому. Мечтал о встрече с племянником Романом, с которым с детства были очень дружными, хотя он был неродным племянником, от первой жены Семена Петровича, но я этого в детстве не знал. В японскую войну я косил у них сено и весной тоже им помогал. Когда Роману исполнилось 12 лет, то его отец Семен Петрович почти всю хозяйственную работу свалил на него, а я помогал Роману ездить за дровами или за сеном, напилить дров. Отец же как запьет, так по неделе и по две пил, поэтому и приходилось Роману вместо него работать за взрослого мужика. А потом его взяли на службу в 16-том году, и он попал под отравление газами. Его уволили на поправку здоровья на год. В 17-том году он женился и стал полноправным хозяином, а отец его перешел на роль подручного.

Только я зашел в ограду, Роман увидел меня и сразу узнал. Выскочил навстречу и закричал своим детям:

— Степан, Илья, идите скорей, ваш дядя с фронта приехал!

Дети прибежали со двора, где они давали сено скоту, а мы уже схватились в объятия, целуемся. Подбежали парни, уже взросленькие, я их узнать не могу, перецеловал всех подряд, и мы пошли в избу. Там было еще двое: восьмилетний Вася и шестилетняя Арина. Я вижу, что хозяином в доме Роман, а Семен Петрович поздоровался, пожал руку и спросил:

— Что ты совсем пришел или на время?

— На два месяца по болезни.

— Что-то ты больно худой, не газами ли потравили, как Романа?

— Нет, я два раза переболел ангиной, в поезде всю дорогу болел.

Роман своей жене говорит:

— Ну, Фекла, давай на стол налаживай, а я пойду водки поищу.

Семен Петрович поддержал:

— Да, надо, надо!

Роман ушел, а Фекла стала собирать еду на стол, Аксинью заставили топить баню, а ребятишек отправили к Мирону Левонтьевичу и к Нине, они недалеко жили, чтобы их позвать в гости. Стал собираться народ: старухи, старики, девчата — это уж так принято, если казак на побывку или совсем с войны придет, то собираются люди, чтобы расспросить про своих. Но у меня расспрашивать не пришлось, потому что наша станица служила в Первом Читинском полку, а меня отправили в Первый Аргунский полк, и из Улятуя со мной служил один Гурулев Зиновий Лупанович. Я на второй день пошел к его матери рассказать, как мы вместе служили. Мать Зины очень обрадовалась, когда увидела меня. Я ей все рассказал и успокоил:

— Теперь уже бои кончились. Зина цел, здоров, зимой, наверно, приедет, ждите.

Она осталась очень довольна моим посещением.

А у Семена Петровича большой гулянки не состоялось, потому что Роман нашел только один литр спирта, а народу собралось много. Но мы хорошо посидели, поели, поговорили. Особенно старики расспрашивали, как же теперь без царя жить будем. Я хотя и сам толком ничего не знал, но говорил им, что будет лучше, что обмундирование и коня за свой счет справлять не будем, а будем служить на всем государственном, как и все солдаты. Старики опасались, что могут земельные наделы урезать, а я им отвечал, что землю у помещиков отберут и раздадут крестьянам. Рассказал им, как бедно живут крестьяне на Западе, у которых нет таких выпасов, как у нас, скота много держать не могут, а если есть корова и лошадь, то уже считается богачом. Это нашим старикам не понравилось.

На второй день после посещения Гурулевых я пошел к братану Мирону Левонтьевичу, вместе с его женой мы сходили на кладбище, и она показала могилу моей сестры Дарьи Николаевны, жены Семена Петровича, и могилы моих родителей. На их могилах я сильно расстроился, даже заплакал, что не пришлось мне самому их похоронить. Особенно жаль было сестру, душила обида на зятя, который загнал ее в могилу своей развратной и пьяной жизнью. Я сам видел, когда стал побольше и работал с его семьей, косил с ними сено, то он на покосе появлялся только тогда, когда метали сено, а косили мы без него: Роман, сестра Матрена, Нина и я. Еще брали двух соседок, у которых мужья были на войне с Японией. Я на всех отбивал литовки, хотя толком не умел еще, мне было 14 лет. Когда накосим копен 60 или 100, то он приедет с казачкой, с которой сожительствовал, смечем все эти копны, и он снова уедет, а мы продолжали косить. Так и загнал мою сестру в могилу, а я тосковал по ней всю жизнь.

На страницу автора

К списку "Ф(F)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.