ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Шишенков Юрий Федорович

Был отец рядовым

Часть первая. Был отец рядовым

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Я, автор, осенью 77-го года сижу, пишу все это. Ищу изобразительные средства — слова поточнее, обороты мысли поярче. Это уже литература. А ведь то, о чем мне рассказывают, было в действительности. Как? Сурово было. Всех чувств тех людей ни мне и никому уже никогда не воскресить. Но дело в том, что и им тогда сосредоточиваться на своих чувствах, обобщать, делать тоньше и углублять их было некогда. Задача их жизни была,— идти в бой. И причинять максимальный урон врагу. Главное — освобождение Родины. Смерть в расчет не принималась.

— Номер части не помните, Иван Максимович?

— Что-то все пульбат да пульбат говорилось, а номер не запомнился.

Криворотов приносит красноармейскую книжку. С трудом разбираю побледневшую от времени запись. Вроде бы… 980 СП. Что такое СП — стрелковый полк?

Командиром пульбата был — тут мнения моих собеседников сходятся — старший лейтенант Сачехов, Сачаков или Садчеков, как-то так. «Восточный человек, имя не запомнилось». Начальник штаба батальона — Кушинов или Кувшинов. Соловьев настаивает: «Точно помню, Кушинов».

Командиром первой роты — согласны оба — был лейтенант Морозкин.

—У меня командиром,— говорит Криворотов,— был Осадчий.

Вспомнили старшин Новоселова, Мокроусова, Соболева. Соловьев назвал командиров взводов из 1-й роты: Тарасов, Кульбака, Михайлов. Еще много фамилий назвали. В основном фамилии вспоминал Соловьев. Как проверить его память?

— В Теджене и двух месяцев не стояли. С кормежкой было худо. Ели овес, хлопковый жом. Голодно было, детка…

Говорит больше Криворотов.

— Кто-то в Теджене тогда фотографировал. Запретили и ленту порвали…

Эх, вздыхаю, я б взялся поискать.

— Жили в землянках. Накат из рельсов делали, железную дорогу разбирали. Как-то рельс в землянке лопнул — трех солдатушек привалил…

— Занятия? Занятия были чуть не все сутки. Я по «максимке» в Теджене первое место занял. Но приставлен был к коням. Овес воровал в соседних складах для лошадей. Лейтенант, помню, мордастый такой, поймал меня, хотел овес отобрать, мне штрафбатом грозил, хорошо, старшина-хозяин заступился, сказал, что он велел…

— А кого с Теджена отправили дураком? — спрашивает Криворотов.

— А, знаю, молодой такой парнишка. Ему в роте говорят одно, а он повернется: «Ничего не понимай…»

— Наверное, придуривался. Что-то говорили, его чпокнули потом.

— Часовыми мы в Теджене ходили,— вспоминает Криворотов,— охраняли склады, магазин. Раз я как-то стоял, а какие-то поднаперли — ларек ломать, за хлебом полезли. Стрелять? Жалко, свои вроде… Голодно было, детка, это, чтобы понять, испытать надо.

— Всякие были артисты…

— А кони были у нас с Монголии привезенные, небольшие такие, к упряжке нашей непривычные.

Идет разговор о грабителях, о предателях, о трусах.

Это есть и будет в тех рассказах, что я услышу. Жизнь на войне.

А мелькало бы у вас, читатель, будь вы на моем месте, что, дескать, вдруг вот среди таких был и ваш отец?

Могло мелькать.

Нет, не потому, что мне хоть что-то давало основание к таким предположениям. А потому, что все-таки это много — 33 года тому назад. И потому, что я в те годы был мальчишкой и не мог ни хорошо знать своего отца, ни представить себе тяжесть тех лет. И потому, что я знаю: представить себе тяжесть и пережить тяжесть — это в принципе не одно и то же.

Мелькать могло.

Но светилось — другое. Светилось чувство, что отец честно, стойко, высоко выполнял свой долг. Если б я хоть секунду колебался, я б не вел свой поиск.

Раз я взялся писать об узнанном и перечувствованном, и взялся почти с нуля, должен я обо всем писать честно?

Должен.

Я знаю, ты поймешь меня, отец!

Это ж у меня даже не колебания. Это тень, которой я не вправе пренебрегать, как не пренебрегает тенью художник, если хочет нарисовать объемное изображение.

 

— А воду помнишь где брали в Теджене? — спрашивает Криворотов Вячеславича.

— Воду? Не-е…

— Где тебе, баянисту… Вода была желтая, поганая и далеко. А я для лошадок своих ее натаскался. Ну да то вода пока водой была. Ох, потом мы еще с ней натерпелись!

— Иван Максимович, а как вы в ездовые попали?

— А бес его знает, детка. Приставили. Я до войны в гараже работал. Может, потому меня и на войне к транспорту приладили. Машин у нас в пульбате не было.

Войска в Теджене готовились мало. Месяца два. Бой требовал.

В Астрахань мы прибыли поездом. Потом нас в баню и в сарай. С поезда в Астрахани разгружались — под крутую насыпь плечами из вагонов лошадей выкидывали. Команда — быстро, быстро! Один жеребец там так и убился. Был у нас ездовой Гребенщиков — такой тюфтяй. Помнишь Гребенщикова, Соловьев?

— Нет, не припоминаю.

— Место, где мы в Астрахани остановились, то ли Тинаки, то ли Кинаки — как-то так называлось. Дом отдыха там был, мы еще его «карантинкой» называли. Стояли там мы с неделю или дней десять. Потом пришли обозы. Там мне подвезло — риса, лещей, овса перепало — я давай сыпать в бричку.

Из Тинаки двинулись мы в калмыцкие степи, в первый день оттепель и дождь. И тут же как мороз нам врезал!..

— Сколько мы прошли?

— От Астрахани до Элисты по карте 300, а потом вы куда, к Манычу?

— Прямо ворона летает, да дома не ночует. Считай, километров 700 дали. Было, что и крутили. Аккурат под Новый год танки на нас двинулись с тылу. Против танков у нас там применяли собак со взрывчаткой.

— Верно,— говорит Соловьев,— у нас еще в пульбате собачонка была, у начштаба, кажется. Она нас как-то выручила. Танки в нашу сторону, а она и выскочила. Видим — танки отвернули и драть. А дело в том, что как раз на соседних участках дрессированных собак пускали. Ну, немец от нашей собачонки и в панику.

— Но ты погоди, это все потом было.

— До Элисты у вас были бои или нет?

— Теперь не упомнить всего. Знаю, что уже и до Маныча нам дали прикурить. А после Маныча я в госпитале слышал — с нашей роты девять человек осталось…

Первым в роте ранило Овчинникова, потом, помню, Досика в челюсть.

Холода, морозы, бомбежки все время, ох, лютые места там, детка, голая пустыня, на сто километров одна саманушка, ветры — глаза не откроешь.

— Ну а все-таки, были же какие-то поселки, селения, может, помните названия?

— Был у нас солдат Черноножко из Алма-Аты, его еще Иваном Маленьким звали. Это я, значит, Иван Большой. Послали его, помню, в разведку в поселок… Как же его название?.. Нет, не помню. Во, Кресты мне запомнились, название такое — Кресты. Потом — Атамановка, Буденновка — вроде такие хуторки были. Помнишь, Соловьев, Кресты?

— Не помню Крестов. А где у нас привал был?

— Привалов много было, поход был долгим.

 

Задумываюсь: «А что я тогда делал, в декабре 42-го — январе 43-го? Помню ли я?»

Заснеженная Алма-Ата. Бегал в школу. Холодный класс на втором этаже школы № 28 по улице Фурманова. Мальчишечьи заботы: собирал марки — больше никогда в жизни их не собирал. Общую картину помню всю, детали не всплывают. Играли в «лянгу» — монетку с хвостиком из шерсти. Нам запрещали, стращали грыжей, но мы все равно играли. В моде у нас были ватники и сапоги с завернутыми голенищами. В Алма-Ате было много беспризорников. В подъезде нашего дома, на верхней площадке лестничной клетки, у беспризорников был ночлег, там было относительно тепло. Днем мы там видели кучи тряпья, объедки, иногда кровь. Жизнь беспризорников была жутковата, но чем-то и привлекательна. Разговоров о драках и убийствах было множество. А это был глубочайший тыл.

По-детски поверхностно воспринимались известия: «У Райки на отца похоронка пришла, у Кабыша с братаном пахан погиб». Что на фронте убивают, известно было хорошо. Но о собственном отце была уверенность — повезет. Ведь везет же кому-то!

 

— Ночью поехали в расчет…— продолжает Криворотов.

— В дозор, что ли?

— В расчет, говорилось. Должно — в дозор. Что, где, куда — ориентировку потеряли. Ни часов, ни компаса. Ох, темнотой мы были!.. Воевать только учились. Кто не погиб — тот научился. Несколько суток блуждали. Думали — конец нам тут без войны, не ели, не пили незнамо сколько. Выкопали яму, внизу костер, дым, грязь — зато тепло. Высунешься, вдохнешь воздуха — и опять в тепло…— Связного рассказа не получается. — Всего вспомнить не могу. Вот помню крик: «В ружье!» — немцы в маскхалатах. Стрельба, вопли — сгинули гады! По степи много групп их шастало. Линия фронта — она, должно, только на Маныче появилась.

Бомбил он нас, ох, бомбил! Вот еще хуторок вспомнил — Степное, кажись, так называется — Степное. Бомбежка запомнилась. Женщина корову гонит, и дети у нее на руках. Вижу — висят бомбы.

Ложись! Он летит, зараза, и выглядывает, гадючья отделка на самолете видна, какие-то черти желтые и черные.

Еще бомбежку помню — Сачаков верхом прискакал, только успел крикнуть: «В укрытие!» — его словно сдунуло, один хвост от кобылы остался. Немец так и летает вокруг, та-та-та, из пулемета садит. А Сачаков как-то уцелел!..

А может, это после было? За Элисту 70 километров мы прошли форсированно, потом и за Кресты далеко ушли. Но до Сальска вроде много не дошли…

Без воды мучились. Когда форсированно мы шли, я Осадчему докладываю: плечи горят у коней, воды горячей надо, а то лошади выйдут из строя. Ну, он сначала: «Бича им жалеешь». А бичом когда коня бьешь, он быстрее устает. Пес с тобой, думаю, даю бича. Вижу, у буланой уж белое молочко на потничках. Стой! Стали. Мне команду: иди, воду ищи где хошь. Хорошо, я приметил саманушку, стены низенькие, камышом крытые. Спешу туда. Там баба сидит, трясется. Всего они тогда боялись. Я, слава богу, по-местному могу: «Тетка, де, кажу, воды напица?» — «Иды сюда, хлопчик…» А в том хлопчике два метра… Помыл я коням хомуты, кичку, нагрудница так называется…

— Ваня, ты что-то все больше про лошадей рассказываешь,— говорит Вячеславич. — Давай про людей!

— Слушай, а где мы с тобой расстались?

— А я не знаю.

— Нет, погодь. Я помню, у нас орали: «Твой Соловьев на Маныче вместе с гармонью улетел!» На мину, кажись, ты налетел?

— Да я уж десять раз тебе то говорил, подняло меня в воздух, двадцать минут летал.

— Двадцать минут?

— Двадцать.

— Без парашюта?

— Откуда ж у меня парашют?..

— Коля, я сам брехло, но так брехать нельзя. Зачем ты, Коля?..

— А я почем знаю, сколько я летал, я ж без памяти сделался. А тебя где ранило?

— Да там же, на Маныче, я и дошел — о! Криворотов наклоняется, снимает босоножку и задирает на стол ногу. Пальцев ноги у него почти нет.

— Мороз обкусал,— говорит он.

— И у меня — о! — говорит Вячеславич и кладет на стол рядом с ногой Криворотова свою босую ногу. На этой ноге нет передней части, стопы, половина осталась.

Вечно страшное зрелище — изуродованное человеческое тело.

Так и зачислены они теперь навсегда в моей памяти — старые солдатские ноги, изгрызенные тем морозом, который терзал и моего отца. И отец держался, отец воевал…

— По обычаю, да по русскому,— говорит Вячеславич,— надо помянуть товарищей и отметить встречу.

Мы соглашаемся — надо.

 

В этот визит мой в Алма-Ату Соловьев сказал мне такую вещь:

— Знаешь, я все более и более вспоминаю твоего отца. Я убежден, что он был из первой роты, из ближайшего моего окружения. Я расшевелил свою память и вспомнил все окончательно…

Помнишь, я тебе рассказывал, что когда я был в невменяемом состоянии, был контужен и обморожен, меня ночью по глубочайшему снегу несколько километров до какого-то селения тащили двое?

Предстоял бой, и меня мучило то, что я уже никуда не годен, я не гожусь, а они пойдут в бой, измотанные моей беспомощностью. Я просил их и умолял: бросьте меня, ребята, толку с меня не будет! Но они меня не бросили, они спасли меня, спасли мне жизнь.

Одного я тебе называл в прошлом году — это был мой близкий товарищ Жора Земсков. А вторым был — хочешь верь, хочешь нет, но я тщательно продумал и вспомнил все до мелочей,— вторым был Шишенков, твой отец.

А знаешь я его еще как вспоминаю?

В Теджене, когда я играл на баяне, Шишенков становился сзади меня и приговаривал: «Веселее, веселее, веселее…»

 

Что ж, насчет Теджена — здесь уж явно без моего влияния схвачена та черта, что он страстно любил музыку.

Отец играл сам на гитаре, пел. Он успел горячо влюбиться в «Вечер на рейде». Песня как появилась, так и завоевала сердца. Только называли ее просто: «Прощай, любимый город…»

И так получилось, что родня со стороны матери, которая — это уж мой крест — мало вспоминала отца, лет 20—25 после войны на всех семейных торжествах, дойдя до соответствующей кондиции, затягивала: «Прощай, любимый город». Других песен, мне кажется, вовсе не пели. Но всегда насытятся, разомлеют — и «Прощай, любимый город…».

Отцу уже было не петь этого, так же как не услышал он «Ехал я из Берлина», «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат», «Вернулся я на Родину», «С чего начинается Родина», «Я люблю тебя, жизнь», «День Победы» и еще множество мелодий, озаривших послевоенную жизнь.

Его жизнь оборвалась, когда в сердцах звучали «Огонек» и «Землянка», «Темная ночь», «Я по свету немало хаживал», «Синий платочек» и «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!..».

И эти мелодии — я знаю — делали ему душу.

 

Соловьев настойчиво говорит о декабре как о вероятном месяце путешествия. Но в последнем письме сообщает прескверную весть: у него разболелись ноги — пяточные шпоры. Пишет: «Отсутствие половины ступни так не мешало двигаться, как эти непрошеные петушиные штучки».

Миновал декабрь. Получаю новое письмо. Опять отсрочка:

«Ты пишешь, что прошло уже два декабря, а мы нисколько не приблизились к своей цели. Ну что ж, давай планировать поездку на это лето. Помня твоего отца, я просто как порядочный человек обязан оказать тебе все, что в моих силах, в твоих поисках. Предлагай сроки — мне удобен июль.

С ногами у меня порядок — это хорошо. Есть у меня и другие радости, например, был я несколько раз премирован. Однако есть и огорчения: сынки то расходятся, то сходятся со своими женами — дьявол их разберет. А есть и совершенно смешная штука — меня приглашают сделать лекцию. И где? В трудколонии перед правонарушителями на тему «В чем смысл жизни?». В чем смысл жизни, я и сам не знаю. А вот, поди ж ты, придется разглагольствовать…»

И вот наконец конкретное планирование:

«Наступает лето. Ленка криком кричит: папка, я с тобой! Девочка она уже большая, одиннадцатый год, пионерка, я думаю, ничего страшного не будет, если я возьму ее с собой?..»

 

Наконец все препятствия позади, договоренность достигнута, и я еду посетить те места, где воевал и погиб мой отец. Зачем?

Меня многие годы тянуло туда. Всю жизнь знал: когда-нибудь поеду. Много лет прошло со дня гибели отца, а стремление мое увидеть те места не уменьшалось, а росло. Правда, до встречи с Соловьевым мое «когда-нибудь» было неопределенным. Но твердо — было. И в том, что в мою жизнь вошел Николай Вячеславович Соловьев, я вижу и невероятную случайность, и совершенную неизбежность.

Иногда думается: смогу ли я там хоть что-то увидеть? Другая эпоха, другое время года. От тех давних дней, когда там велся жестокий бой с захватчиками и гибли люди, там не осталось ничего. Ну разве что холмики безымянных братских могил, разве что обелиски. Там живут другие люди. Вряд ли нам придется встретить хоть одного человека, кто был в тех местах в годы войны. Да и уж больно места-то пустынные. Такие нежилые места, что и в самые разудобные годы там никто селиться не желает. А то были годы войны. Для немногочисленных людей, которые сейчас привычно живут там, вряд ли те места хоть как-то связаны с войной. Война для них — это бог знает какая далекая, остывшая история.

Иногда мои мысли таковы. А я — еду.

Все-таки что такое 34 года?

В газетах мелькнуло: награда нашла бойца, он был представлен к ордену за бои в составе Первой Конной… С экрана напоминание: еще лежат в госпиталях раненые в Великой Отечественной. Фото в «Комсомолке»: был контужен, 30 лет лежал без памяти, теперь встал… 450-й выпуск передачи «Бюллетеня розыска родных».

Нет, лета — это не Лета.

И 34 — это эпоха.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

На страницу автора

К списку "Ш, Щ(W)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.