ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Шишенков Юрий Федорович

Был отец рядовым

Часть первая. Был отец рядовым

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Астрахань — южный город. Прежде всего это чувствуется в том, какое слепящее здесь солнце, какие черные тени и как пестры одежды людей. Железнодорожный вокзал в Астрахани — это легкий воздушный навес, хотя современный, железобетонный, конечно. Много молодых людей кавказской наружности. Курчавые, бровастые, с белозубыми улыбками, они бродят по вокзальной площади стайками и поодиночке, сидят на корточках, в позе, для России несколько даже и неприличной.

Астрахань… Что здесь было в дни войны? Город не захватывался врагом. Фронт остановился где-то в сотне километров отсюда, в труднопроходимых Калмыцких степях. На Астрахань базировалась 28-я армия. В декабре 42-го она начала действия по освобождению Калмыкии и далее наступала на Ростов. С 1 января 43-го года 28-я армия вошла в состав Южного фронта, до этого здесь был Сталинградский фронт.

Это был период, когда наступлением войск пол Сталинградом было положено начало массовому изгнанию фашистов с нашей земли. Коренной перелом в войне.

Фронт… Армия… Историческое сражение… Все это ведь состояло из судеб отдельных людей. Я хочу проследить судьбу всего одного погибшего рядового. Возможно ли?

До приезда Соловьева у меня несколько дней. Осматриваю Астрахань. Та возможность, которой не имел мой отец. Не могу вообразить себе, каким был тогда город.

Другое было время года, другая жизнь, другая атмосфера. Вон сейчас — толпы праздного люда, слепящее солнце, девчонки из студотрядов в шляпах «сомбреро», торговля мороженым и цветами, маршрутные такси обтекаемой модерновой формы. Эти нынешние формы автомашин впервые появились на рисунках в 1946—1948 годах, когда появился «план великих работ» — план восстановления народного хозяйства. Это были, кажется, первые признаки целого явления — дизайна. Раньше и самого понятия такого не было. Ведь даже в мирные довоенные дни, то есть совсем недавно, не было многого, что, сейчас кажется, было всегда: не было мотороллеров, торговли без продавцов, трамваев без кондукторов. Совсем не было джинсов, мохера, колготок, шляп «сомбреро». Немодны были женские брюки, темные очки и гольфы. Синтетика — в нынешнем бытовом смысле — ее не было совершенно. Не было транзисторов, телевизоров, панельных домов. Не было автомашин, не только «Волг», но и «Побед» еще не было. Не было пылесосов, домашних холодильников, стиральных машин…

Тут речь, конечно, не о спутниках, атомной энергии и генной инженерии. Речь о повсеместном.

А тогда Астрахань? Шинели, ватники, лошади. Автомашин было мало. Легковые — это «газики», «эмки», черные коробочки, впереди мотор — носом, грузовые, грузовики — их фанерным кабинам никто еще не придавал обтекаемости. И машины и люди трудились самоотверженно, то есть отвергаясь от собственного «я». Главным в городе, конечно, были госпитали.

 

Знакомлюсь с сегодняшней Астраханью, и чем-то напоминает она мне Ленинград — каменные, невысокие, из прошлого века дома, множество рек, каналов, мостов. И люди, к которым пришлось обратиться, любезные.

На выставке волгоградского художника А. П. Легенченко узнаю, что сталинградский летчик Чернышев Георгий Тихонович воевал против немцев на самолете, купленном на свои личные сбережения. Неисчерпаема наша действительность.

Очаровываюсь астраханской картинной галереей, ранее не виденными работами Дубовского, Маковского, Лагори. На эскизе Ланского «Стрелецкая казнь» — совсем иное, непохожее на суриковское видение кровавой сцены. И есть новые для меня Левитан и Нестеров, Богданов-Бельский и Шильдер, Сомов и Серов… А каков трепетный Константин Коровин, этот, по-моему, Есенин русской живописи!..

Классика в галерее помещена и в физическом смысле на самом высоком месте — она на третьем этаже. А потом спускаешься на второй, к современному искусству — и тут прекрасные работы. Но меня вдруг посещает некая обобщающая мысль (я все-таки, по Шукшину, ушиблен ими, общими вопросами). Вот чувствуется, как лавиной хлынул импрессионизм. «Так вижу, как представляю себе…» А у Куинджи с этой точки зрения что? У Куинджи, у старых мастеров, думается, не просто своя, у них некая высшая культура видения и отображения. Своя, но абсолютно высшая.

Изображено «простое»: облака, трава, летний день — пейзаж. Но какая предельная чуткость по отношению к этой «простой жизни»! И вот уже перед нами прекрасная и глубокая тайна — произведение высокого искусства. Впоследствии художники стали предпочитать видеть «каждый по-своему». Но классика осталась искусством, наиболее соответствующим «однозначной действительности». Все-таки однозначной!

 

Картинная галерея, как и всегда изобразительное искусство, завораживает меня…

И вдруг стыдно делается за такой настрой! Не туристом ведь я сюда приехал, не туристом.

Недалеко от галереи на доме мемориальная доска: «В этом доме жил выдающийся русский художник Борис Михайлович Кустодиев». И рядом — списочек нынешних жильцов. Интересуюсь: а вдруг и сейчас Кустодиевы живут? Федотова, Яфаров, Герасимов, Васильев… Художественные, однако, фамилии, но Кустодиевых нет. Милый старинный провинциальный обычай — списки жильцов. Читаю список еще на одном доме, еще…

И внезапно охватывает меня приступ какого-то помешательства: а что, если я сейчас увижу свою фамилию? Ну мало ли… В «Комсомолке» — 30 лет жил человек и не помнил своего имени. Жизнь неисчерпаема... Хожу и рассматриваю списки жильцов на домах. Вот — на проржавевшем железном листе, дом ветшающий и список соответствующий. Вон фамилия — сплошные вертикальные черточки, а поперечины — дьявол их возьми — все проржавели. Что из букв складывается? До чего похоже на Шишенков… А инициалы — не Ф. И.? А вот еще, тоже, кажется, фамилия с двумя «Ш» в начале? Или — вон.

Мания, просто мания…

Нравится мне Астрахань. Малоэтажностью своей, зеленостью, тишиной, лежащей на многом печатью старинности. Взять хотя бы кружева чугунных решеток, огораживающих балконы или поддерживающих навесы над некогда парадными подъездами, или ажурную резьбу по фасадам деревянных домов — наличники, карнизы, пилястры — все фантазии богатейшей. Жаль, что это вышло из моды! Но вот первая курящая девица попалась мне на глаза лишь, на третий день пребывания, в городе.

Знаменитые, рекламных достоинств, астраханские помидоры на базаре — по 15 копеек за килограмм, огурцы — 16. На рынке, да и в магазинах — ну, правда, на мой непритязательный вкус — есть все. Но вот пытаюсь раздобыть где-нибудь план Астрахани — не удается, купить путеводитель по городу — не получается. Спросил каталог изумительной картинной галереи — «нет, и не помним, был ли». Ну хоть какой-нибудь набор открыточек по галерее? Нет набора открыточек.

Не знаю, может быть, это объясняется очень большим спросом?..

 

Когда речь заходит о соотношении материального довольства и душевной удовлетворенности, то есть вообще удовлетворенности человеческой, мне на ум приходит сюжет, в определенные годы используемый в нашем массовом искусстве. Там так, примерно, дело происходило. Герой сталкивался с «врагом народа» и шел в некую инстанцию разоблачать врага. И надо ж такому случиться, что тот, от кого герой ждал поддержки, сам был «врагом народа»…

Мне нередко думается, что люди, возлагающие основные надежды на материальные блага, могут оказываться в безвыходно трудном положении того давнего героя.

 

В Астрахани — мое впечатление — мало пьяных. Кстати, мне почему-то кажется, что пьяные в давние довоенные времена — они тоже были иными. Пьяные отличались тем, что… пели «Шумел камыш, деревья гнулись», например. И вот как-то исчезла у этого состояния песня. Прямо и послушал бы — ан негде. Что б ему, самому состоянию, исчезнуть?..

Однако, возле «татарбазара» я увидел одного валявшегося пьяного старика. А подле стояла собачонка и настойчиво кричала-лаяла, вроде как требовала: «Граждане, не проходите мимо! Да что ж это, граждане, худо ведь человеку, разве ж это дело — старику здесь валяться?..» А граждане проходили.

Пьянство отвратительно, и причины его пока не всем ясны. Если б были ясны, думаю, люди б уже давно одолели его.

И я прошел мимо. Правда, сначала остановился, поискал глазами милиционера, даже внимательно поискал — и все же прошел, ничего не сделав.

А потом пошли мысли. «А может, воевал тот старик? Ведь был он молод и силен, и были у него в жизни и хорошие дела и плохие… Нет, главное, может, он воевал? Сейчас он старик — значит, должен бы. А уж потом опустился. Жизнь для всех почти сложна, воевал, не воевал. А с возрастом — все сложнее…»

Ну дался мне тот пьяный старик у «татарбазара»! Все забыть не могу…

 

И еще встретился мне эпизод, связанный со стариками. Видно это я, вроде Штирлица, с возрастом с особым интересом стал относиться к старикам.

На зеленом нарядном сквере в центре Астрахани я присел на скамейку отдохнуть, посмотреть на гуляющую публику, почитать газету. Дело было к вечеру. На соседних скамейках разместились человек 10— 12 стариков-пенсионеров. Слышно — ведут спор. Сначала говорил все больше один, что-то вспоминал, что-то рассказывал. Потом другой стал ему возражать, с чем-то не соглашаться. Тон речей возвысился. Теперь уж и не захочешь слушать, да слышно. Спор шел о давних делах, даже не об Отечественной войне — о войне гражданской, о поре становления в Астрахани советской власти. Сначала я несколько и поумилялся: надо же, живет память, кипят страсти вокруг дел гораздо более давних, чем те, что волнуют меня. Выглядели старики почтенно: все с палками, в соломенных шляпах канотье, рубашках апаш. Но спор их стремительно принял форму такую:

— Знаю я тебя, ты… Чо я буду говорить с тобой? Тебя сдать надо…

— Ах, тудыть-растудыть… С семнадцатого года он в комсомоле! Да комсомол только в октябре восемнадцатого образовался. Гадина! Старый дурак! Я тебя как-нибудь возьму, тебя все знают…

— А чо меня знать-то? Брехун! Говорит, дубина, а сам ничего не смыслит. В восемнадцатом уж делегат от нашей ячейки в столицу покатил…

— Он же алкоголик! — Аргумент, обращенный к старикам по соседству, к общественному как бы мнению.

Спорят, правда, в основном двое. Да еще третий им реплики вставляет, не понять, за кого он, что считает истиной. Большинство же старцев в спор не вмешиваются: «орут себе и пусть орут». Среди молчаливого большинства группки по 2—3 человека, слышно, говорят на ту же тему, но между собой, вполголоса.

А орущие со своим гневом, распущенностью и оскорблениями вошли в раж настолько, что к ним подходит юный милиционер. Пристыдил — и отошел. Потом, наконец, уходит и один из споривших. Оживляется разговор среди остальных.

А я подумал, что все-таки самым большим препятствием для организации счастливой жизни является недостаток культуры. И не вообще культуры, а внутренней культуры отдельного человека. Внутренней!

 

И еще воскресили во мне эти невыдержанные старцы давнюю философскую мысль: на фронте не просто люди погибают, на фронте в первую очередь погибают самые совестливые люди. Если позволено будет так выразиться, в среднем раньше всего там погибают лучшие люди. Они впереди. Такой вот идет жестокий отбор на войне…

Я — избави бог — не хочу порочить воевавших и выживших. Истина — всегда конкретна. Речь здесь о некоей равнодействующей. Есть на долгое горе человеческое на войне еще и упомянутая злая закономерность.

 

Парной сине-розовый южный вечер. Астраханский бульвар, усыпанный цветами. Могучая прохладная Волга рядом. Сидят на лавочках люди, свежестью веет от летящей воды фонтанов, свистят цикады. Спокойно, счастливо, красиво…

Скольких же самых простых радостей лишен каждый убитый на войне?

 

Наконец появляется мой удивительный товарищ. Сначала на вокзале я замечаю Ленку. Она мелькнула босоногим гаврошем, остриженная почти что «тиффози», и я не поверил себе: «Неужели Лена?» И тут же сверху, с лестничной площадки, раздался крик:

— Юрий Федорович! Ну наконец-то!

— Как добрались?

— Отлично.

— А где ваши вещички?

— Все тут.— Вячеславич показывает мне балетный чемоданчик.

Ну, партизаны…

Вячеславич рассказывает мне, как они ехали:

— Оказался с нами в купе сосед-азербайджанец. И вот счел он своим долгом угощать меня, хотя это излишне, мне совершенно не нужно. Чуть что — за бутылку, а она стоит рубль восемьдесят семь копеек, а по вагон-ресторанному — шесть рублей. И вот — раз, бутылка уже стоит на столе, распили, куда едем, рассказываем. «Ну, я еще принесу!» — «Не надо!» — «Нет-нет, уже принес». Что ты с ним будешь делать?

— Но мы с тобой,— говорю я Вячеславичу,— устанавливаем сухой закон.

— А со встречи? — говорит он уныло.

— Зако-он.

— Ну хоть символически.

— Ладно,— не хочу я окончательно огорчать товарища,— но сначала найдем гостиницу. Пару ночей в Астрахани придется пробыть, в Тинаки съездить.

— Да я на вокзале на любой лавке..

— Николай Вячеславович, в жизни хватает трудностей неизбежных. Но те, которых можно избежать, надо избегать.

— Я человек неприхотливый.

— Ну, не будем лениться. Дело не столько в тебе, сколько в Лене.

Первая гостиница — «Астраханская». Поперек обширного холла натянут канат, так что к стойке администратора и не подступиться. Учинена капитальная надпись, видная издалека: «Мест нет». Ну, мы люди тертые, она везде, такая надпись, и везде капитальная. Хочу проникнуть за канат, вдруг там где-нибудь бумажка вежливенькая, дескать, оживем тогда-то и тогда-то. Откуда ни возьмись швейцар.

— Простите, не скажете, когда заработают?

— Вы обедали?

— Спасибо, не довелось пока.

— А им вот время.

— Да на здоровье, но хоть о перспективах бы поведали…

Швейцар в форме с золотыми галунами на все отвечает:

— Ничего не знаю и знать не желаю.

Идем искать другие гостиницы. Километры, часы, жара. Везде капитальные надписи. Жаль Ленкины ноги. Она, правда, держится молодцом: «А почему Волгу назвали Волгой?» Но на ногах у нее ссадины.

— Идем-ка мы в газету!

В общественной приемной городской газеты мы рассказываем о своем предприятии.

— Господи, и что вы там сейчас увидите? — устало вздыхает общественница и снимает трубку телефона.

Звонок, другой, третий, пятый…

Мы ей очень благодарны, этой пожилой женщине. Ей не отвечают, бросают трубку после односложных ответов, кто-то грубит, кто-то на все отвечает «знать ничего не знаю»… Она вновь вздыхает, пережидает, звонит.

— А у нас вот в семье четверо погибли, и ни одной могилы не знаем где…— И вновь набирает номера, объясняет, требует.

В конце концов она добивается для нас брони. Отдыхаем на Волге. Я начинаю допытываться у Вячеславича:

— Вот привезли вас тогда в Астрахань, а Калмыкия — на той стороне реки, а Волга — замерзшая была? Как вы Волгу пересекали, пешком?

Отвечает:

— Не помню Волгу…

Э-эх… А говорит, помнит, что Шишенков тащил его.

Ленка наша долго не решалась купаться, но зато потом как засела в воду — ни в какую не хочет выходить.

— Вы там поговорите,— кричит нам,— о всяких своих ротах!..

 

Оказалось, Тинаки — на том берегу Волги, на краю Калмыцких степей. Вот почему Соловьев и не мог припомнить, как переходили Волгу, они переехали ее, видимо, по железной дороге.

Едем в автобусе, и у меня сжимается сердце: Тинаки — это же последний мирный приют отца, дальше — марш, фронт, нечеловеческие трудности и гибель в конце. Тинаки — это край цивилизации, дальше — дикие степи, ночлеги в снегу, сейчас невообразимо, хотя через это и прошли тысячи.

А я, по существу, ведь и поехал ради сжатия сердца. Бывает и такая причина поступка.

От центра Астрахани до Тинаки 20 километров. Перед поездкой мы покупаем арбуз, первый арбуз в этом году. И опять какая-то неловкость ощущается за этот наш туристский настрой, комфорт, баловство. Жара, в автобусе все сонны, равнодушны, ни для кого эта поездка не значит то, что она значит для нас. За Волгой Астрахань более деревянна и одноэтажна.

Переезжаем речушку, и я, пораженный, читаю на табличке возле моста ее название: Солянка. Значит, последняя речка, которую отец пересек в мирной жизни, называлась так же, как и улица в Москве, на которой мы жили,— Солянка. Хорошо, если он этого не знал, а то б лишний раз сжалось его сердце от этого нечаянного привета от мирных дней.

 

Грязевой курорт Тинаки — это оазис на краю степей. На этом старейшем курорте когда-то даже лечились бахчисарайские ханы. Парк, аллея из вековых деревьев — осина, карагач, грязевое озеро, резные деревянные павильоны с рельефно обозначенным годом постройки — 1913-й, нарядная деревянная церковь, ныне культбаза.

Ходим, рассматриваем все это.

— Так где же вы жили?

— Церковь припоминаю. Но мы здесь не жили. И парк, чудится мне, был где-то в стороне…

— А где же вы-то жили? Все обходим. Вячеславич говорит:

— Наверняка никак не скажу. Тридцать четыре года…

Таисия Михайловна — на нее нам дружно указывают все, к кому мы обращались с вопросом «кто в Тинаки может помнить дни войны?».

— Самый старый работник у нас — Таисия Михайловна.

Думали, ветеран — почтенная бабушка. А она оказалась очень моложавой миловидной женщиной с хорошей, чуть усталой улыбкой.

— В сорок втором мне было девятнадцать. Как не помнить, словно вчера все было. Были в декабре. Ушли, а через два дня пришло обмундирование зимнее. Говорят, все они потом полегли на Маныче…

— А как было? Приходили, уходили, потом новые приходили?

— Нет, была одна часть, были дней десять, а потом все разом и ушли, никого не стало. В сорок третьем, летом уже, кажется, и санаторий открыли, то уж пошли раненые да больные.

…Здесь мало что изменилось. Есть несколько построек, а в основном все дома, сколько себя помню, так и стояли.

— Где размещались? Землянки были вот там, вдоль дороги, по которой вы сюда приехали. Правда, сама дорога в то время шла по-другому.

— Где-где были землянки? — Меня вдруг взволновывает возможность узнать точно, где что было.

— Да вы сходите на поле, там еще видны следы.

— Обязательно сходим.

А ведь Таисия Михайловна, думаю я, Тася, наверно, в те годы, могла и видеть моего отца. Все же Тинаки — это пять, а может быть, десять дней, оазис крохотный. Жалко, фотографию я с собой не захватил, мало ли какие могли быть обстоятельства…

Наивные, конечно, предположения. Понимаю, да избавиться от них не могу.

Мы с Вячеславичем стоим на краю того поля, на котором когда-то были землянки. Песок, тщедушная трава, колючки — вот все, чем богато поле в июле.

— Побродим,— предлагаю я Вячеславичу.

— Да что там, пустое место,— говорит он.

И я немного обижаюсь на Вячеславича. Не за себя, за прошлое. Разве объяснишь другому, почему я трепещу на том месте, где тогда стояли землянки? Это место для меня полно смысла, наполнено переживаниями. Раньше меня устремляется на поле Лена.

И сейчас еще видны углубления — прошлые помещения, и насыпи по краям — прошлые обваловки. Спускаюсь в один котлован, в другой. Может, где-то здесь на нарах спал отец. Еще были нары, была крыша, еще все они были живы. Последние дни мирной жизни…

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

На страницу автора

К списку "Ш, Щ(W)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.