ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Шишенков Юрий Федорович

Был отец рядовым

Часть первая. Был отец рядовым

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

И хоть я долгие годы стремился к этому, многие годы во мне жил смутный образ тех мест, где воевал и погиб мой отец, хоть я и упорно искал его могилу, как-то так получилось, что вот только теперь понимаю — я совершенно не представлял себе это: широко разбежавшееся по высокому степному берегу пыльное село, скучные, уходящие к горизонту разливы Маныча, по которым сейчас бродят неправдоподобно огромные белые птицы, равнодушный купол всевидящего неба, и сквозь защитную зелень маленького садика в центре села серебрятся две терпеливые скорбные фигуры — воин в каске с автоматом и воин, припавший на колено с приспущенным знаменем.

«На братских могилах не ставят крестов…»

Так вот ты где, отец…

Вот где успокоился навеки мой отец и четыреста восемьдесят восемь его боевых товарищей. Село Новый Маныч, Сальский район. Ростовская область.

А говорили, Элиста… Хотя это потому говорили, что туда, куда я приехал накатанными летними дорогами, они пришли через дикие зимние степи, и, кроме Элисты, им и жилья-то толком не встретилось.

А это от Астрахани — две Элисты. Как же у тебя сил хватило, отец, дошагать сюда? Я сейчас молчу об остальном — только дошагать через степи, через которые, когда мы ехали, пол-автобуса тошнило.

Просторное село. Шеренга домов здесь, шеренга домов там, от шеренги к шеренге натопаешься.

Село стоит на слиянии двух рек — Маныча и Егорлыка.

Мы ищем старожилов села. Надо искать женщин, мужиков, как правило, война носила где угодно, да только не по родным местам.

— Здравствуйте, хозяюшка, не скажете, кто у вас в селе с войны живет?

— Ой, та я ж туточки недавно, ось нэбось Гавриловна вам кажить?

— З войны?.. Мабуть, Абрамовна, таж Лопатко, а то бабка Каролька, чи Таська Твердохлэбка…

В селе новый человек заметен, к нам подходят.

— А вот там-то старуха живет, как ее?..

— Ни, дюже стара, вже з ума выжила, ничего не понимае…

— Лэбедка… А Пономариха?..

И опять: «Бабка Каролька — та, кажу, молода ще».

— К Катьке бы Свинарихе их звести.

— Та ни, Катька вже переихала.

Ходим, Ищем. Кого-то не застаем дома. Дают советы. И вот уж первая свидетельница.

— Мэни у ту пору було двенадцать рокив, я мало що помню… Страшно было — не приведи господи…

— От же ж Егорлык течет, а прежде на том бугре тож домы стоялы, от там Свинариха, фамилия ее — Свинарева Катерина Ефстафьевна и жила. Она же, значит, невестка, а свекор ее, дид, вын дюже идейный був, сыны его партийны были, ну, не дома сыны-то, воевали игде-то. Ось к деду перво-наперво разведка наша и зашла ночью. Як воно усе було — нэ знаемо, токи кто-то ж прослэдил. Утром немцы деда вытягли да побыли, и Катьку едва не убыло, глаз ей вышибло, вона уж без глазу так и жила». Уж вечереет. Мы опять ходим по селу, ищем рекомендованных свидетелей: Пономарь Марию Федоровну, Лебедь Федосию Степановну, Король Пелагею Максимовну.

— …Ой, складно сказать не можу… Страшно было, не дай бог. Саманки поразбыло… хаты ж у нас з саману робылись, крыши камышовы, ой, маты божи, хаты горять, усе горыть, коровы горять, крычать…

— Долго бой был?

— Долго… Чи неделю, чи десять ден, не упомню. То наши немцев, то немцы наших… Мы в погребе поховались, усе, конец звиту думали.

— А был в деревне народ, мирные жители?

— Богато було народу. Бабы, детишки тай старики, конешно, однако богато.

— А откуда наши наступали?

— Наши виттиль… а немцы виттиль…

Так, ясно. Уже из нескольких рассказов выясняем, что наши наступали из-за Маныча, перейдя его по льду и штурмуя село с севера, вверх на высокий берег, и из-за Егорлыка, это примерно с юго-восточной стороны села. Егорлык, к счастью, река, местами превращающаяся в ручей.

Раз семь переходило село из рук в руки. На восьмой, «як наши вступилы — тут вже немцы вовсе утекли».

— И скильки наших полегло, ой, маты божья!.. Я к бурьяну от самых Баранников воны лыжалы… Ой, чорно было, ой тэмно…

— А немцев много убило?

— Нэ дюже. Они своих подбирали. У немцев тэхники дюже богато: и пушки и танки. Скики лисопедив одних було, мотоциклив… Зроду не думалы, щоб таку технику и выперли.

И новая рассказчица:

—…Як воно було, кто его знае… Танки ревуть, пушки бабахають, пулеметы строчать. Ни дня, ни ночи нэма. Дым, все горыть…

— А где-то, говорят, сарай был, в нем больше сотни наших раненых лежало, их потом немцы то ли заживо сожгли, то ли расстреляли?

— Це брешуть!.. Не было там сотни, восемнадцать душ там было.

Это в разговор решительно вмешивается суховатый пожилой мужик, дотоле молчавший.

Я настораживаюсь.

— А вы почем знаете? Вы что, были здесь?

— Я не был, люди сказывали.

— А мне сказывали, что больше сотни было… Вы-то сами где были, воевали?

— Я всю войну под Москвой воевал. Нас перебивают новыми рассказами:

— Ой, скики ж снегу в ту пору навалыло! Мороз — не дай бог, сроду такого не було…

— А одежонка на немцах летняя была — шинели, пилотки. А рукавицы и валенки — если только кто хапнуть успел. Наши ж солдатики гарно были одеты — в ушанках и валенках, кто в полушубках, а кто, правда, и в шинелях, рукавицы эти военные у всех с пальцем, чтоб на курок нажимать…

 

А я про себя размышляю об этом уточнявшем мужике. Лучше, конечно, чтоб наших раненых было в том страшном сарае поменьше. Но если он просто за истину ратовал, откуда это жесткое «брешуть»? Может, немцев выгораживает? И потом, что это за «всю войну под Москвой»? Некоторое время спустя, когда мы шли к очередному указанному дому, он встретился нам вновь. Вячеславич охотно возобновил с ним беседу. Суховатый взялся рассказывать, что, пока немцы стояли здесь, «у моей бабы в хате жил главный здешний немецкий офицер…»

— В гости ко мне, милости прошу,— заключает мужик,— заходите, пожалуйста…

И я вижу, что Вячеславич уж намерен воспользоваться приглашением.

— Пойдем, Соловьев,— говорю я резко, и Вячеславич смотрит на меня удивленно.

— Эх, и благодушный ты человек, Николай Вячеславович!

— А ведь верно,— чешет он затылок, выслушав мои объяснения, — как это мне на ум не пришло — явно заступается за фашистов.

— Ведь была шваль в годы войны?

— Была, Федорыч…

— И ты думаешь, так она разом с победой вся и сгинула?.. Не так все просто, батя, не так все просто.

Пелагея Максимовна Король приглашает нас в дом, угощает парным молоком, свежайшим, чуть кисловатым деревенским сливочным маслом.

— Село наше не дюже богато, а солдатов богато полэгло. Немец закопавси туточки, з июля по январь вын стоял. Но наши ломили, як скаженни! Немцы, то у нас стояли, хвастаюца: «Я пять пук-пук убив, я десять». Мы переживаем…

Полмесяца мы потом наших убирали, звозылы их со всей округи. Як снопы лыжать, сердешни…

«Бабка Каролька» нянчит беловолосого внучонка, копошится в кухне, устроенной по-летнему, по-южному — отдельно от дома. И ночь опускается — южная, теплая, мирная…

На ночлег нас берет к себе бабка Кирилловна — Елена Кирилловна Глушенко. «Ночуйте у мэни, люди добрые, вам будет удобно». Рассматриваю внутри дом в Новом Маныче. Очень добротно. Очень чисто. Лакированные полы. Радиола «Беларусь», телевизор «Снежок», бра, торшер, вышивка и кружева на ковриках, занавесках, подзорах. Спать мне здесь на кровати с огромными, метр на метр, перовыми подушками.

Ложусь и не могу заснуть.

«Як снопив» — это сравнение, которое повторяют и повторяют бабы в Новом Маныче — оно ж оттого еще, что все они одинаковые были, мертвые солдаты в серых шинелях. А жизнь за плечами у каждого была своя, особая.

Я знаю об отце мало — он ушел, когда я был мал.

И я знаю об отце много, почти столько же, сколько о самом себе. И с годами стал знать больше — научился понимать себя.

А теперь, когда я вижу этот последний отрезок его жизненного пути, я словно заново вижу всю его жизнь. Я словно заново узнаю отца.

Жизнь его, как всякая, очень проста и очень сложна. Может быть, простая жизнь от сложной только и отличается, что высказанностью, выраженностью, проявленностью? Но отнюдь не содержанием того, что только и является важным,— жизни духа?

 

У нас во времена Сталина официально, так сказать, было это деление людей на простых и непростых, на известные «винтики» и, что там еще в противовес-то?.. Не помню.

По этой градации отец был простейшим человеком: образование получил небольшое. Отец отца, мой дед, был слесарем на заводе Густава Листа (сейчас завод «Борец») в Москве.

В молодости любил отец футбол, а в русский хоккей — нынешнего хоккея с шайбой еще не было вовсе — сам гонял, где-то даже фотографии были; лет пятнадцать ему, он в свитере, каком-то треухе и на «снегурочках» с клюшкой.

Любил петь и пел хорошо.

Любил читать. Страстно любил книги, собирал библиотеку. Не те у него были возможности, не развернуться было, но собирал. Даже заимел собственный экслибрис, только без латыни, просто, по-русски: «Книга принадлежит…»

Моды на собственные библиотеки в те годы еще не было. Да и был он из тех людей, которые в своих привязанностях руководствуются соображениями моды разве что в последнюю очередь, а скорее — вовсе не руководствуются. Мне, его сыну, кажется — наиболее нормальные люди.

Что собирал? Толстой, Некрасов, Горький… Классику.

Был очень добр. Это первое, что отмечают все, кто знал его. А именно? Да, бросался на помощь к каждому, кто в той помощи нуждался.

Но мог быть упрямым и злым. Да, бывал.

В суждениях своих был прям и резок. Дипломатом он не был.

Уже взрослым, разговаривая с теми, кто знал отца, я понял, что в нем было одно очень небезопасное качество: стремление к собственной точке зрения по всем вопросам.

Был отец из того простого народа, который коммунистическое движение воспринял через нравственность. Было ведь так: совестливость и партийность объединяли, чуть что не то — говорили: «А еще большевик!» Скромность считалась главнейшим качеством коммуниста. Самоотверженность не нуждалась в разъяснениях.

Имел представление о пребывании в партии как о высшей чести. Дед мой, отец отца, стал членом заводской партячейки на заре ее существования. Мать моя происходила из семьи рабочего-большевика с дореволюционным стажем. Старший брат отца, любовь и авторитет, вступил в партию в 20-х годах, идеям Ленина был предан безоглядно.

Отец готовился стать членом партии. В душу человека думающего 37—38-й годы не могли не внести смятения. Был отец из тех естественных людей, верящих своим чувствам и разуму, что с недоверием относятся к истинам, проверять которые запрещается. Не погибни — наверняка вступил бы в партию на фронте. Там с истинами все было ясно.

Я и сам помню, как в дни войны предвоенные годы стали казаться раем. «Тогда», «до войны еще» — это означало давнее, необыкновенно счастливое время.

На самом деле нелегко было и до войны. Страна готовилась к бою. Поиски себя, самореализация, самопознание, самосовершенствование, внутреннее освобождение, «загадка человеческого я», «твои возможности, человек!» — прекрасные категории, заниматься которыми получили право настроенные на мир послевоенные поколения. Но ведь все это в самой природе человека! И во все эпохи люди тосковали и тоскуют по этим возможностям. И тяжко было, когда возможностей не было.

Для духа человеческого самое мучительное — нереализация некоего потенциала.

Сложнейшая штука — этот потенциал. Для реализации его необходимы материальные условия. Но боже, до чего ж их еще недостаточно! Нужны еще такие нематериальные факторы, как идеи, активность, свобода поиска, даже право на ошибки и заблуждения необходимо…

Было у отца и такое, что он искал поддержки у самого лживого из всех союзников духа человеческого — у вина. Издержки винтикового положения человека…

Отвращения заслуживают те, для кого вино знаменует собой высшую радость. Но сожаления достойны те, кто ищет в вине утешения.

— Вячеславич, а водку давали вам, фронтовые сто грамм?

— Нет. За все время давали один раз — красное. Плохо у них с подвозом было. Прежде всего боеприпасы. Даже продовольствие — потом. И вино — потом. А только в таком нечеловеческом деле, как война, и допустимо использование такой нечеловеческой опоры, как вино.

Не было, значит, у них даже иллюзии облегчения…

 

Я выхожу из электрифицированной, телевизированной хаты бабки Кирилловны под ночное распахнутое небо. Боже, какая тишина! Стрекочут цикады, гогочут гуси, и мириады, посторонних земным делам звезд над головой…

 

Утром мы разглядели хозяйство Кирилловны. В усадьбе четыре дома. Основной — из ракушечника, двухкомнатный и с терраской из кирпича. Отдельными строениями — две кухни, поменьше и побольше. И еще сарай из благодатного материала южной Руси, из ракушечника. Главный дом крыт железом, кухни — шифером, сарай — камышом. Четыре дома… Это ведь еще и то, за что отдал жизнь мой отец.

Кирилловна угощает нас огромной и вкуснейшей «яишней со шкварками», готовит на керогазе, «боюся газа». У остальных сельчан — газ. У хозяйки нашей тридцать пять гусей, «курей нема и полсотни», «квочка с дикими утями». Управляется одна. «Чоловик мой помер недавно, дети разъихалысь». Хотели мы заплатить — ни в какую не взяла.

Мы идем на северную окраину села, к урезу манычской воды. Местность наклонена к реке и еще изрезана неровностями: широкими с пологими краями рытвинами, мелкими оврагами, змеистыми канавами. Эти едва видные сейчас канавы могли быть в прошлом немецкими окопами. Направление, длина фаса тому соответствуют. Наших окопов тут быть не могло. А может, и не было здесь никаких окопов, по другим причинам канавы? Кто теперь скажет…

Ходим и чувствуем, что земля, измеренная ногами, куда как больше, чем ощупанная взглядом.

Вот где-то здесь все могло и быть. Может быть, пулемет отца стоял вот тут… или там?..

— Немая земля! Ну что б тебе ожить, рассказать, заплакать!

— Что рассказать? Важно ли это? Ничего не изменится…

— Нет! Нет. Важно! Я должен знать! Я изменюсь. А значит, и мир изменится.

А может, не здесь все и было-то?.. Может, на другой окраине, оттуда же, говорят, тоже наступали.

Не знаю. Мне почему-то кажется, именно здесь, но я, хоть убей, не знаю почему.

Двести метров выше — дорога, проселок. В той стороне, судя по карте, село Екатериновка. Видимо, эта дорога на Екатериновку.

Я хожу, останавливаюсь, хожу. Никак не могу уйти отсюда.

— Слышишь, папка, ведь я пришел сюда! Слышишь, отец?!

Слышит.

Возвращаясь, мы идем с Вячеславичем мимо молочной фермы. Нас окликают:

— Идите, сюда, дядички!.. Ще ж це, мы глядим, вы ходыти-ходыти туточки, ще ж це вы ищите?

Нас окружает группа женщин, наверно, доярки. Мы представляемся. Они ахают:

— З Алма-Аты? З Москвы?.. Ваш батько?.. И солдатики з Алматы? Та це ж казалы, Алмата есть який-то хутор…

— Тю, дурна баба — хутор, то ж город у Казахстани

— Ой, война. Та ее ж многие туточки помнють…

И вот уже про войну начинает вспоминать одна. Потом другая. Я не все успеваю понять.

— Ой, маты ридна, як воно все було, що воно робылось!.. А он как бабахнет!.. А я тоди як выскочила… А одын дядько — так вын живой остался у том сарае, чорный вись… Як-то воно було, не дай бог…

Фашисты — воны от также ж трупы красноармейцев положилы на шлях головами друг к другу и танками по головам — туды-суды, туды-суды…

Рассказывают горячо, взахлеб. И вот уж женщины плачут. Рассказывали и плакать взялись.

Как же оно страшно-то было, если до сих пор бабы плачут? В общем-то, ведь посторонние убитым бабы. И они еще в погребах сидели.

— Тады же, к осени сорок третьего года, велели нам их в одну могилу вховаты. Они в разных местах лежали: у гумна, на огородах, що к Манычу спускаюця, у дороги на Баранники. Наряд далы. Вытаскивали грабарками. И мэни казалы идтить. А я не можу. Сил моих нет. Глянула — и свет у мэни закрутився. «Как хочите,— говорю,— нэ можу…»

Вдруг замечаю лицо Леночки, набухшие слезами глаза. И детскость, и суровость, и печаль на лице. Прощаясь с селом, опять идем к могиле.

— Отец, пока жив,— буду возвращаться сюда!

— Договорились.

В воскресенье, 24 июля 1977 года, я выпиваю стопку на могиле отца. По обычаю, да по русскому. В 9.10 утра. Через 34 года после его гибели.

Могила в сирени, акации, жимолости. Из алюминиевого ведерка на столбе в центре села несутся шаловливые звуки. Воскресная передача «С добрым утром!».

А какой день недели был день 19 января 1943 года? Вот уж о чем отец наверняка не думал.

Солнце жжет все сильнее. Вот сейчас чувствуется, что фронт здесь был южным.

 

«С 13 по 18 января 1943 года по 98 ОСБр обморожено с эвакуацией в госпиталь 155 человек».

Из донесения о потерях л/с 98 ОСБр (Ф. 1915, оп. 1, д. 4, с. 1).

 

Из наградного листа на сержанта Латунина Н. Д. (из Смоленской обл.):

«16 января 43-го года на переправе через Маныч ушло под лед орудие. Несмотря на 30-градусный мороз, сержант Латунин Николай Денисович опустился в воду, отцепил орудие от передка и этим дал возможность вытащить его. Вернулся в строй.

Представлен к медали «За отвагу».

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

На страницу автора

К списку "Ш, Щ(W)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.