ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Шишенков Юрий Федорович

Был отец рядовым

Часть первая. Был отец рядовым

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Мы возвращаемся в Сальск. Потом в Пролетарскую. Поклажа наша там так и лежит в сейфе камеры хранения. В автобусе давка. Шофер собирает деньги, но билетов не дает. Рядом кто-то пьяный, какая-то суета с барахлом в руках. Тяжко.

В Пролетарском садимся в поезд, идущий в северном направлении. Посадка опять суматошная. Билеты не продают — и все тут. Бегаем вдоль состава, просимся — отказывают. Опять в последний момент, в двинувшийся поезд — у нас, однако, уже навык появился — грузимся. И благополучно едем до Саратова.

Вот и пришло время расставаться мне с Вячеславичем и Леной. Привязался я к ним…

Из Саратова мне налево, в Москву, Вячеславичу — направо, в Среднюю Азию. Билетов ни налево, ни направо не продают. А поезд в нужном направлении, на Душанбе, уже подходит.

— Что ж поделаешь,— говорит Вячеславич,— попробую договориться с проводником, доедем до Туркестана.

Опять очумело носимся по перрону. Отдаю Вячеславичу всю наличность, что могу. Сколько ему точно потребуется, неведомо, но знаю, что он на пределе. И прощаемся впопыхах как-то бестолково. Все что-то еще хотелось спросить…

Николай Вячеславович! Если б не он, вряд ли я б нашел родную могилу. Сомневался я, не блаженный ли человек, а он прав оказался. Многие ли из тех, что прошли здесь в военные годы, специально возвращались потом сюда? Очарованную душу надо для этого иметь. Вот оно, отцово «веселее…».

И пойдет наше путешествие в Лету. Возвращаюсь в оседлую повествовательную жизнь. Это отец в свое время как пошел, так уж до конца.

 

«Здравствуй, Федорыч!.. Может быть, тебе и интересно будет знать, как мы с Леной поехали дальше. Я с проводником договорился ехать до Туркестана, так, вроде бы благополучно. Но расстояние огромное, две ночи спали в вагоне. Потом я подсчитал ресурсы — возникла реальная возможность, что мне не хватит их до конца. И вот тут — что ты будешь делать? — или у меня выражение физиономии такое, что располагает к разговору, или еще что, в общем, я не знаю. Помнишь, я тебе рассказывал, что, когда еще ехал в Астрахань, сосед-азербайджанец всю дорогу угощал меня? Так вот, самое удивительное, что такая же история произошла и по выезде нашем из Саратова, как нарочно. Едет себе мужик. Сначала он подружился с Леной, стал звать ее «козочка» и «шкодница». На каждой станции набирает фруктов, дынь, помидоров, угощает все наше купе. Потом набрал вина: «Батя, давай угощайся!» Оказывается, едет он откуда-то с севера, денег — невпроворот, и, по-моему, ему повезло в том отношении, что он не познакомился с кем-нибудь более «подходящим». Потом, проверяя свои ресурсы, я пришел к выводу, что более пяти рублей дать проводнику не смогу, и уточнил, что мне надо ехать не до Туркестана, а до Арыси. Проводник, конечно, по этому поводу выразил неудовольствие. А ведь купе, народ в курсе. Гляжу — мой сосед куда-то смотался — снова тащит графинчик и закуску и успокаивает меня: «Батя, не беспокойся, все в порядке!» — «Что именно в порядке?» — «Езжай до Арыси, я уже рассчитался!» Как так? Я протестовать. А что поделаешь? Пришлось подчиниться. В Арыси мы с Леной сошли и за суматохой так я, к великому сожалению, не успел взять адрес этого человека. Очень жаль… Вот какие бывают попутчики!..»

 

Да, это было у нас — везение. Две посадки в идущий поезд. Автобусы не ходили неделю — вдруг начали ходить. Последние билеты — они словно бронировались для нас. Работники военкоматов — на месте, гостиницы — к нашим услугам.

 

Чудесным образом достался мне билет от Саратова до Москвы. Проводив Вячеславича, я стал метаться по кассовым залам от очереди к очереди. Народу много, народ волнуется, всем как воздух нужна Москва. Билеты на ближайший 183-й, Астрахань — Москва, не продают. Монументальные кассирши отвечают автоматически: «по прибытии». Да какое там «по прибытии», если жаждущих столько, что и будь места, билеты не успеют продать! Думаю, а, может, «по прибытии» означает — дуй к проводнику, попросись, предложи наличные? В конце концов езды меньше суток, перебьюсь в любых условиях…

Уныло стою на перроне. Удастся ли? А контролеру попадешься — стыдоба! «183-й,— объявляют,— прибывает…» Мысль: а пойду-ка я опять к кассам. Иду. И вдруг у воинской — никого. Что я для воинской кассы — бородатый субъект в потрепанных джинсах?

Робко говорю:

— Один до Москвы можно?

— Плацкартный, общий?

— А сколько стоит плацкартный?..

Прямо наваждение какое-то. Миг — и я законнейший пассажир. Чудно, но чудно.

В поезде слушаю разговоры и думаю, что нам даже в мелочах везло. Астраханцы поют: «Помидоры нынче дорогие…» А нам попадались великолепные и по 20 копеек за килограмм. «Арбузы продают неспелые…» А захваченный нами в Тинаки был огромным, маково-красным и очень вкусным.

Мне тоже попутчики предлагали выпить.

— Не пью я.

— Тока сова не пьет, днем не видит, а ночью магазины закрыты.

— И все-таки я не пью.

— Что жа?..

— Вера не позволяет.

Смехом говорю, а отстают сразу.

Нет, я не верю в бога. Но я верю, что у жизни есть смысл. И в то, что когда делается то, что надо, обстоятельства благоприятствуют. Кстати, вера — это тоже обстоятельство.

В отцовских книгах я нашел дневник Льва Толстого. Там в самые трудные моменты жизни великий писатель говорит: «Благодарю тебя, Отец!» Вот и я сейчас говорю: «Благодарю тебя, отец!» И под «отцом» имею в виду почти то же, что и Лев Толстой.

 

Нет, мне еще не пора кончать повесть. Да, я нашел могилу отца. Но я еще не нашел ответов на многие вопросы. Можно ли проверить переданное мне свидетельство Виктора Ивановича Солдатова? Не найдутся ли еще подтверждения рассказам Николая Вячеславовича Соловьева? Не могу ли я узнать поподробнее о бое за Новый Маныч? А может, найду еще свидетелей?

Я должен знать больше!

Старые бумаги. Часть из них напечатана «под копирку». Их печатала, наверно, та самая старая женщина-машинистка, которая «бог знает, какими судьбами оказалась в штабе бригады». И шла через Калмыцкие степи, и ехала, и ночевала, когда в единственной штабной «эмке», а когда и в снегу, и ее терзал мороз и преследовала витавшая над степями смерть. Старая, мой собеседник даже сказал «очень старая» и усмехнулся: «Впрочем, было мне в ту пору лейтенантских девятнадцать».

Наверно, это был тот энтузиазм и то горение, может быть, личные счеты к врагу, при которых происходят вещи нелогичные, странные, и никто потом не может понять, как они происходят. И меньше всего те начальники, под чьим ведением это случается. Но — случается.

К этой своей встрече с Гусевым Евгением Павловичем я еще вернусь.

Большая же часть старых бумаг написана карандашом. Бумага пожелтела, текст поблек, истерся, и кое-где его не прочесть. Но это та подлинная документация, что составлялась в дни и ночи боев. Приказания, приказы, боевые приказы, оперативные и разведывательные сводки, наградные листы, донесения, именные списки… Донесения и именные списки есть нескольких видов: «Донесения о численном и боевом составе», «Донесения о потерях личного состава», «Именные списки потерь», «Именные списки безвозвратных потерь». В первых именных списках раненые, заболевшие, обмороженные, пропавшие без вести и т. п. Во вторых — убитые. Еще есть распоряжения, указания, даже записки. Больше же всего — финансовых документов, всего около двух десятков томов в моем распоряжении, от полусотни до пятисот страниц.

Передо мной материалы Центрального архива Министерства обороны по 98-й отдельной стрелковой бригаде 2-го формирования.

В сущности, я с этого мог начать и этим исчерпать свои поиски — обращением в архив.

Есть официальный порядок, которым можно выполнить поиски места захоронения военнослужащего. Надо обратиться в военкомат по месту своего жительства, указать то, что известно.

У меня это была дата и место призыва, номер полевой почты.

Возможно, лица, которым это положено по службе, по документам осуществили бы поиск столь же успешно, как и я. Вероятно, так бы оно и было. Тем более что я убедился: отношение должностных лиц к этому вопросу самое добросовестное.

Хотя, конечно, все это касается лишь тех, вряд ли подавляющих случаев, когда война еще оставляла место аккуратному ведению бумаг.

И в моем случае мог быть сбой. Извещения о гибели отца в алма-атинский военкомат не поступало.

Может быть, это потому, что фамилия его при захоронении была на одну букву искажена. А может, были и другие причины — война. Но могла мне явиться и эта жесточайшая в своей неопределенности и многосмысленности формула войны: «пропал без вести». Или: «данных о месте захоронения не имеется».

Судьба распорядилась так, как распорядилась.

У меня в результате моих изысканий оказались точные данные о номере части, о времени и месте боев. И еще у меня был за плечами некоторый жизненный багаж, в том числе и литературный. Я попросил соответствующие инстанции о праве на работу с материалами архива МО по 98-й ОСБр. И получил это право…

 

Хотя и тут не обошлось без везения. Один нужный человек собирался в отпуск — оказалось, пока не ушел. Второй необходимый товарищ в важнейший момент для телефонного разговора мог не случиться на месте — а двушка последняя, другую в Москве попробуй найди — набегаешься, обругают, да не дадут,— все в порядке: «Необходимый слушает». Одну справку надо было добыть — пустяк, формальность, но тут же уж и повеяло бескорыстным намерением помытарить просителя… однако нет, нашлась сочувствующая душа…

Месяц ожидания.

 

И вот они передо мной, документы, слышавшие те голоса, выстрелы, взрывы. Меня разволновали котлованы Тинаки. А тут хоть и официальные и по-военному краткие и суровые, а по существу — живые голоса.

Архив… Конечно, неполная, она и невозможна полная, и все-таки фиксация событий. Я вдруг задумался о сути архива и удивляюсь. Какая же нужна прочная централизация, цепкая связь всех людей, обстоятельств, чтоб из дальних лет, от рассеявшихся и исчезнувших ныне людей, сквозь смерть, огонь и предельное напряжение прошли и остались письменные свидетельства, в сущности, невероятно хрупкая материя — бумага. И все это собрано в одном месте и систематизировано. Пришел, спросил — о мгновении в бесконечном времени и о точке в бесконечном пространстве — и получил эти свидетельства. Безусловное чудо.

В архив мне придется ездить много раз. Беру месячный билет на электричку. Билет выдают именной. Называю свою фамилию. Кассирша не расслышала, уточнять не стала, написала «Шишанков».

 

«Николай Вячеславович, здравствуй!

Вот тебе первые сведения из архива.

…Теперь я могу быть с тобой откровенным: я ведь сомневался, что ты действительно вспоминаешь Федора Ильича Шишенкова. И скепсис мой — совершенно здоровое явление. Прошло столько лет. И ты мог, даже непроизвольно, любезно двигаясь навстречу моему присутствию, вспомнить то, что было мне, ну, скажем, приятно — достойное поведение отца в тех жестоких обстоятельствах. А ведь я нашел тебя почти случайно. Ну мало ли, что вы с ним призывались вместе, были в одной бригаде,— бригада, теперь я знаю, насчитывала около шести тысяч человек, и вся она была в Теджене, в Тинаки, совершала марш через Калмыцкие степи.

И вот вчера передо мной лежал документ, где-то там же, в Тинаки, и написанный, подлинный документ, который прояснял все.

Я теперь удивляюсь твоей памяти: ты все фамилии, даты указал точно. И это дает убедительное основание и в остальном верить твоей памяти…

Командир пулеметного батальона — Сачаков Бухар. В батальоне, судя по финансовым ведомостям от декабря 1942 года, — 252 человека. Командир 1-й пульроты — лейтенант Морозкин. В роте 52 человека. В списках роты и Соловьев, и Солдатов, и Чернышев, и Шишенков, и Криворотов — во 2-й роте.

Бригада вышла из Тинаки 26 декабря 1942 года…»

 

Они вышли колонной. Пошагали. Еще не было явления акселерации, поменьше они ростом были, папки наши, им еще предстояло почти всем погибнуть. Как они жили?

Они шли в несколько эшелонов с авангардом. Приказами определены места подразделений в колонне. Вот «пульбат» в 4-м эшелоне, вот во 2-м, в 3-м… В приказах указаны селения, назначены исходные и уравнительные рубежи: «1-й уравнительный рубеж — курган, что западнее Яшкуль 10 км, пройти в направлении Б. Капитан головной колонне в 8.30 3.1.43». Продолжительность марша в первые сутки 7,5—8 часов. Потом идут приказы, в которых указаны часы привалов: с 2 до 4, с 4 до б, с 12 до 14 и т. д., какому эшелону как попадет — два часа. Остальное время — марш. Разницы между днем и ночью нет. В целом этот марш был выходом бригады из состава армейских резервов на передовую. Впрочем, передовая — это была не линия, это был район. То и дело в приказах: «Занять круговую оборону». Халхутту, Утту они проходят спустя месяц после боев там. Яшкуль, Улан-Эрге, Кресты — из этих селений враг выбит 3—4 дня тому назад. В Кресты, пройдя более 400 километров от Астрахани, они прибыли в 15.00 6 января.

Средняя скорость — более 40 километров в сутки.

 

Вот выдержки из боевого приказа № 4 (2.1.1943. 17.00, Яшкуль):

«Противник оставил под натиском наших войск Элисту, продолжает отход в западном и юго-западном направлениях, стремясь отвести остатки своих частей за р. Камыч…»

Так сказано в тексте — Камыч. (Ф. 1915, оп. 1, д. 1, с. 18.)

 

Первое упоминание о Маныче — и оговорка. О том самом Маныче, дальше которого в бригаде пошел из каждых четырех человек лишь один. Случайность, конечно, обмолвка, непридание значения — Камыч. Не мог знать командир, что это тот самый рубеж, где его бригада, собственно, перестанет быть бригадой. «Знал бы, где упаду…» Словно недобрая ухмылка провидения.

Но пока еще нет. Пока все они живы. Или почти все — интенсивность марша такова, что есть умершие «от резкого ослабления сердечной деятельности».

Где-то на марше живые встретились с новым, 1943 годом. Где? В боевом приказе № 2 сказано: «…исходный пункт — большак от места своего расположения пройти 6.00 1.1.43 по маршруту Утта — Шалда». Мне кажется, о новом годе они, скорее всего, помнили. Уже была свинцовая усталость, но еще не было свинцовых пуль. И водовороты тех боев, когда человек ни о чем, кроме боя, не думает, еще не были ожесточенными. Нет, вряд ли мирный благополучный настрой так легко отпустил их. Он еще потерзал им сердца. Жива была еще память о былых ночных празднествах.

Как текло время для отца, как он ощущал его? Думаю, что никак. Думаю, что время для отца остановилось, все превратилось в тяжкий, непрерывный миг. С самого выхода из Тинаки.

И не потому, что он оставил дома часы, уходя на фронт. А потому, что для него наступили самые страшные, но и самые главные часы жизни.

И еще время помчалось с нарастающей скоростью под откос до того ослепительного мига — все скорее и скорее…

Могу ли я, 30 лет почти ничего не знавший об этом, почти не думавший, что-нибудь себе представить? Смею ли я рассуждать и даже рассказывать за отца?

Не знаю. Но если не я, то больше некому.

Мне кажется, в Тинаки еще было так: пахло лошадьми, дезинфекцией, ружейным маслом, все время мерзли ноги, хотелось есть и терзала тоска по дому. И вот уже все стало иначе.

Мыслей о доме нет. Что-то неловко подвязано, что-то трет — соображения, как исправить. Тяжко идти — но никому не легче. А бой — это, наверное, все же труднее.

Была взвинченность опасностью, взвинченность-подмога.

— Был ли интерес к предстоящему?

— Да, это можно назвать и интересом. Он еще был таким: «А как наша артиллерия, не подкачает? А как у нас с танками? А где наша авиация? А ну как лошадей сразу перебьет?»

— А страх был?

— Был страх. И было самонаблюдение: боюсь, но не больше других. И главная надежда была — друг на друга. Мысль: «Впереди — наши. Боевые, обстрелянные, ах, ребята… Как-то мы?..»

Не знаю цену своим представлениям этого. И все-таки хочу и хочу понять, как было.

Не шесть, не шестьдесят — шестьсот километров степи пешком, впереди — дотоле неведомый Маныч, горящее село, атака на железо, мороз, растерзанные трупы товарищей…

О чем думал отец? О жизни? О смерти? Считал ли себя, рядового пехотинца, обреченным? Мне, не испытавшему ничего подобного, понять это трудно. Ясно, что строй чувств был совсем иной, чем сейчас.

Но понять надо. Зачем-то надо. Непонимание мучительно.

Может быть, глядя на красоту зимних закатов — а в распахнутом степном небе над скудной землей закаты особенно велики и ярки,— отец думал: «Увижу ли еще? Доживу ли до весны? Увижу ли осень золотую русскую?..»

Некогда было?

Соловьев рассказывал: очнувшись после взрыва мины, побрел он через степь. Оглушенный, полуубитый взрывом, почти не чувствующий себя.

— Только помню,— говорит,— ночь, голова гудит, а вокруг страшная тишина, луна мертвая, а небо и земля одинаковые, белесые, пустые.

И тогда Соловьев замечал, какая была ночь. Я думаю, и отец замечал закаты. Мне кажется, я бы замечал. А ведь я почти он…

Я слушаю шум берез или электрички, ложусь в теплую постель — знаю завтрашний день, знаю, что будет жизнь.

Человек ласкает ребенка или любовь свою, очаровывается природой, вкусно ест или наслаждается явлением мысли, красивым ее поворотом… И обо всем этом он никогда не думает, сколько ему еще осталось. Может, это и есть земное счастье — отсутствие чувства конца?

А шедший в бой — думал он о конце всего, чем радует жизнь? Наверно, думал. И может, были у отца мгновения, когда — мало ли, что мужчина, мало ли, что война,— без рассуждений, по-детски хотелось домой, к жене, сыну, в тепло, к маме…

В бою так не могло быть, а на привале — могло.

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

На страницу автора

К списку "Ш, Щ(W)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.