ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Шишенков Юрий Федорович

Был отец рядовым

Часть первая. Был отец рядовым

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

«Я очень рад, Федорыч, что ты добрался до архива. Значит, теперь я побольше узнаю о судьбе товарищей моих…

…Я вспоминаю Федора Ильича так, как я вообще вспоминаю всех. Я вот никак не могу вспомнить, жил ли он со мной в одной землянке в Теджене? Кажется, жил, но утверждать это категорически не могу. Ближайшим моим другом был Земсков, об этом я могу говорить во всех подробностях. Шишенков же был моим товарищем, так же, как и все остальные, а я, как тебе, по-моему, известно, вообще был парень компанейский, мне все были товарищами.

Но когда я вышел из строя, я был совершенно никуда не годен, как пьяный. Я не понимал, что со мной творится. А ночь, зима, приказ — вперед! Командир роты Морозкин, лейтенант, дал распоряжение двум бойцам помочь мне идти. Меня подхватили под руки двое и повели, вернее, потащили, один — Земсков. Второй — я потом никак не мог вспомнить, кто же был второй. Я перебирал в памяти всех: это были не казахи Эскеубаев, Жакупов, не молдаванин Зизак, не еврей Кац, не Солдатов, не Иванов, ну и так далее. Я могу вспомнить почти всех: не Польских, не Шилов, не Федоренко и так далее. Да что такое, лицо совершенно запечатлелось в памяти, а фамилию не вспомню. И так бы и не вспомнил (впрочем, не гарантирую), если б не знакомство с тобой. Ах ты, дьявол, черт возьми, да это же был Шишенков! Тащили они меня километров семь. Я понимал всю бессмысленность этого движения — я уже никуда не годный, а будет бой — и они пойдут в бой совершенно измотанными. Я очень просил их: «Ребята, куда вы меня тащите, бросьте меня здесь, в снегу, какой теперь толк от меня?» Земсков тащил меня молча, а Шишенков раза два сказал: «Давай, давай шагай!» Я сам перед собой очень горжусь этим моментом — я был на высоте, я думал не о личном спасении, а думал о товарищах, о том, что будет бой и им будет плохо из-за заботы обо мне.

Вот так, Юрий Федорович, отец твой спас мне жизнь, и это я говорю тебе не для красного словца, а так оно было в действительности…»

Наверно, было…

Мое знакомство с архивом — это еще и проверка некой гармонии алгеброй.

Из рассказа Виктора Ивановича Солдатова, рассказа, дошедшего до меня с военных времен, документы, бесспорно, подтвердили вот что: бой был жестоким, потери были огромны. 19 января нами велась атака. Накануне погиб командир роты лейтенант Морозкин. Солдатов мог быть свидетелем: и он, и отец были в числе тех немногих из первой пульроты, кто к 19 января оставался в строю.

Именно ли отец взял на себя инициативу в атаке? Документы архива свидетельствуют, что после гибели Морозкина в роте оставались живыми те, кто был старше рядового по званию: командир взвода, старшина, сержант. И однако документы говорят: в тех же обстоятельствах лейтенант Морозкин взял на себя роль рядового пулеметчика. Это ли не довод в пользу того, что и рядовой в атаке мог взяться за командование?

Есть свидетельство Солдатова. И еще есть один факт, который говорит о том же. Сама гибель отца. Что такое рядовому взять на себя командование в атаке? Это подняться первым. Это заиметь преимущественное право на смерть.

Вот что стало ясным сыну через 35 лет.

Дело, конечно, не в моей запоздалой гордости.

Я ведь пишу не просто об отце, я пишу о защитнике Родины. О защитниках Родины. Без справедливости по отношению к ним нельзя жить.

И другое стало мне ясно по ходу моих поисков. Я ошибался, когда, зная конец, сгущал мотив обреченности. Мне казалось, что было отчаяние, упрямство. Из сегодняшнего дня — один ужас.

А было не то. Обреченности не было. Готовность пожертвовать собой была. Но назвать это настроение сознанием обреченности никак нельзя. В обреченности главное — скорбь о себе самом. Тут же главным была боль за Родину, за товарищей, за близких, и в последнюю очередь за себя. Шли, чтобы драться. А умирать или не умирать — это уж как придется.

Страшно было. Но ужаса не было. А было понимание величия происходящего, понимание, что идет битва за жизнь и что они — надежда и единственная защита всего светлого и жизни. Единственная великая надежда, и им обмануть эту надежду никак нельзя.

Они увидели обличье фашизма — от природы скудную, а от нашествия врага задушенную землю, разметанные бомбежкой детские тельца, растерзанные трупы товарищей. И явилось к ним ощущение чужеземца, врага, не просто личного врага, а врага вообще, врага Родины, всей Родины, ее общих интересов.

Не только страх их был свеж, свежи были их гнев и ненависть.

На это же нужна невероятная по меркам мирных дней сила — идти, как они шли, подчиняться дисциплине, вставать в атаку, выкрикивая, а может, и шепча слова: «Вперед!», «Ура!»

Я думаю, что месяц войны был для отца тягчайшим, страшным месяцем, но это был и месяц огромного взлета воли и духа. Он не пал духом, он погиб на духовном взлете!

Иначе я не могу объяснить все факты. Отец не был физически сильным человеком, он не был и духовно непоколебим. Но 19 января 43-го года он поднялся в атаку. Он дошел, довоевал до 19-го, а 19-го поднялся в атаку.

 

Я думаю, я верю, что отец все-таки убил фашиста. Хоть одного. Пулеметчик, раз встал первым в атаку, значит, дрался отчаянно… Только так! Наверняка убил. Не за так он свою жизнь отдал.

Это не так уж мало — убить даже одного фашиста. Когда б каждый наш солдат убил одного — мы б тотчас выиграли войну.

— Ведь так было, отец?

— Иначе не могло быть. А было вот что.

Бой, ночной бой за дотоле неведомую деревню. И — пик жизни. Высшее напряжение. Высший страх и восторг. Да-да, восторг! Боец, встающий в атаку на пулеметы, испытывает не только страх, но и восторг — он преодолевает гнет плоти. Его земная суть чувствует, что это, вероятно, конец, тело не может не вопить против, ибо ему, телу, грозит это — пули, железо, огонь, смерть. Ему, но не духу. Дух выше! Это моменты высшей власти духа над телом.

Конечно, этих рассуждений не было. Но чувство было! Не могло не быть.

Окопов не было, отрыть их в мерзлой гранитной земле было невозможно. Сидели в овражках, в воронках.

И кто-то неузнаваемый утробным голосом заорал: «Быстро!» В этот же миг до острой боли в ушах близко рвануло несколько мин. Сквозь дым от горящих саманок страшными светящимися роями сыпались трассирующие пули. От осветительных ракет плыли и мчались, скручивались смерчем и вновь расходились красный от огня дым и черные провальные тени. Внезапно видными становились полузасыпанные снегом трупы в причудливых позах, чья-то задранная вверх нога в развязавшейся, болтающейся на ветру обмотке. И, перекрывая порой выстрелы, несся откуда-то нечеловеческий вой.

Какие запахи носились там? Война, смерть, страдания — пахло тяжело. Мороз убивает запахи, и все же…

Пахло порохом — щекочуще, резко. Послевоенным поколениям этот запах незнаком.

Пахло дымом пожарищ. Пахло бензином и нефтью — так пахнет горючее танков. Пахло землей — ее рвали снаряды и мины. Пахло кровью — теплый тошнотворный запах.

А еще пахло потом и махоркой — такие вот вечные солдатские запахи, в мирной городской жизни неведомые, а тогда жившие, несмотря на мороз,— потом и махоркой.

В стороне немцев смешивались воедино оглушительный бой крупнокалиберных пулеметов, лязг металла, надсадное гудение моторов, отдельные выстрелы, резкие неразборчивые крики. С нашей стороны шум был меньше, но тоже ухали орудия, бил пулемет, и чей-то голос натужно орал: «Рассредоточивайся!» Люди, видать, жались друг к другу.

И пришло ощущение: вот оно, то мгновение, ради которого все — отрыв от дома, муки холода, голода и усталости, вот смысл всего — бой с врагом, врага надо убить, я должен его убить, в этом смысл всей-всей моей жизни… Ничто остальное не важно, только это — надо убить врага.

И надо сделать это как можно хитрее, искуснее, надо помочь остальным сделать это.

Эй, кто там прячется, неужели не ясно, врага надо убивать!..

Нет обид, нет тяжести, есть веление: врага надо убивать.

И надо взять это село! Как говорится, «русские мы, или не русские?».

— Вперед! За Родину! За…

Удар. Разрыв и блеск…

Удивление: откуда здесь зимой — молния?

Оглушительная боль.

Ужас от понимания конца и освобождение от ужаса.

Стиснутые зубы. Лица уже нет.

Ощущение и конца и начала.

Ощущение Победы.

Отрыв и холодный полет…

Отец! Это великая честь — пасть в атаке за освобождение Родины! И ты это прекрасно знал. Думать об этом ты, наверно, не думал. Но то высшее чувство-знание, что в действительности только и руководит людьми,— оно наверняка у тебя было.

Ведь книги зачем собирают, что в них ищут? Свой голос в них ищут. Ты его искал и не успел найти…

А может, успел? В атаке!..

И я вот его ищу и буду искать всю жизнь.

Просто жизнь — это и есть поиски голоса. Только для этого оно и нужно — материальное благополучие. Больше ни для чего.

Я верю в смысл жизни вообще и каждой индивидуальной жизни в частности.

Я прожил этап, когда смысл моей жизни был в написании этой книги.

Это ведь не просто я писал… Это еще и ты писал, ты высказывал, мой погибший отец!..

 

Из донесения о боевом составе 98 ОСБр по состоянию на:

  21.12.42 18.1.43 30.1.43
Начсостав всего 567 339 286
Мл. начсостав 956 404 287
Рядового состава 4416 1425 1061
Всего л.с. 5936 2168 1634
Конского состава 815 393 322
Автомашин 90 80 62
Тракторов ЧТЗ 6 2 1

(Ф. 1915, оп. 1, д. 3, с. 1, 13, 10)

 

Так добывалось освобождение Нового Маныча Ростовской области. Советской земли. Так добывалась каждая минута нашей сегодняшней свободной жизни.

За тридцать послевоенных лет разные были периоды отношения к памяти о павших. Сразу в послевоенные годы павших вспоминали меньше. Видно, распространилось фронтовое… нет, не равнодушие, но — терпимость к гибели шагавших рядом, привычка. Наверно, когда гибель идущих поблизости — норма, нельзя все время жить, ужасаясь ею. В мирное время не могло родиться смирение святых строчек: «А коль придется в землю лечь — так это ж только раз». Нет-нет, я не порицаю это смирение, его никто не вправе порицать! Но я отмечаю его и думаю, что, хоть и для мирных дней, это в общем справедливо — «в землю лечь, так это ж только раз», но такие строчки могли родиться только на войне. Это то отношение к смерти, которое отличает живых на войне от живых в дни мира.

А может, все дело в том, что в радости победы всегда еще есть и хмель?

Словом, было это в послевоенные аккордеонные годы — под серебристые звуки «хонеров», павших вспоминали меньше. Были годы смирения с отсутствием павших.

Но с отрезвлением боль вернулась. Она вернулась с невиданной силой.

Сергей Смирнов, «никто не забыт, ничто на забыто» — это заново ожгло души живых. Константин Симонов, Булат Окуджава и многие другие нервы памяти о войне с годами стали звучать в огромную силу.

И пошла полоса памятников…

И все-таки нашему поколению, поколению детей, потерявших на войне отцов, уж пока мы живы — не отплакаться по папкам по нашим.

Они уж не увидели это — поднявшееся откуда-то вековое, исконное, патриотическое. Ну, может, еще и услышали старинный марш «Прощание славянки», но не услышали марш «Триумф победителей» и не увидели погоны на плечах воинов. И само это старинное, вернувшееся в обиход «воины-победители» уж не коснулось их.

Воины… Помянем же Федора-воина, Александра-воина, Андрея-воина, Ивана-воина, Бориса-воина, Аркадия, Сергея, Уядурбека, Евгения, Шукарлы, Илью…

Ну что ж, что не христианские имена? Мы не по-христиански, мы — по-вековому.

 

…Петра-воина, опять Ивана…

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

На страницу автора

К списку "Ш, Щ(W)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.