ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Шишенков Юрий Федорович

Был отец рядовым

Часть вторая. Молнии человеческих судеб

1 2 3 4 5 6 7

Тридцать два года не знал о фронтовом пути отца. Так судьба повернулась — в Ростовской области, в селе Новый Маныч нашел братскую могилу, в списках которой — отец, и повесть написал о своих поисках. Говорю, «судьба повернулась», потому что было в этом что-то большее, чем моя воля. Изданная повесть — это уже явление, это причина немалого людского внимания.

А теперь веду рассказ о дальнейшем, о встречах с людьми, которые связаны с событиями, описанными в повести, и с другими людьми, к повести не имеющими отношения, но имевшими отношение к войне. И вызвали эти встречи и люди новые мысли и чувства. Ими и хочу поделиться.

 

В Новом Маныче

 За огромное число русских сел шли бои, но не так уж много сел, освобождение которых описано в повестях, — к автору и здравствующим героям повествования в Новом Маныче относятся с большим уважением и вниманием. И со смешанными чувствами горести и радости в тот праздник, что со слезами на глазах, едем мы в село Новый Маныч.

Старые солдатушки мои, Соловьев и Криворотов, появлением повести в журнале потрясены, особенно Иван Максимович Криворотов, хотя в грамоте он не силен, о чем сказал мне сам: «Не пришлось, кажу тебе, детка. Ты мне пиши по-печатному». Так мы изредка с ним и переписываемся.

Когда на рассвете майского дня мы втроем сходим с поезда в Сальске, Максимыч вслух читает на здании вокзала: «Сэ… а… Сал… Сальск…»,— и, немного подумав, вдруг говорит: «Пойду, однако, гляну». Идет на привокзальную площадь, и лишь оглядев ее и убедившись, что к ней прилегают «те, що надо» улицы, верит наконец окончательно: «И вправду Сальск!»

В военкомате нас приветливо встречает наш старый знакомый Александр Федорович Терехов. Сидим в его кабинете, потом хозяин куда-то убегает. Звонит телефон. Соловьев тянется к нему. Криворотов говорит: «Нэ трогай!»

— Чо ты всего боишься?

— Це нас не касается, чужа хата.

Соловьев берет трубку. Оказалось, как раз касается. Звонят, чтобы сообщить, что автобус за нами направлен к военкомату. В Новом Маныче гостей встречают школьники с цветами.

А потом идет праздничный ритуал. Чествование сельчан-фронтовиков в сельском клубе. Людное оживленное чествование. Живейшая реакция зала: вытянутые шеи, комментарии.

— Деды, старычки… Вже большинство слабэнь-ки,— шепчет кто-то из молодых рядом.

Кирпичные крестьянские носы и скулы, бледные, всегда под кепками, лбы. Много фамилий одинаковых: Дума, Король, Ребро, Ноговицкие, Яровые. Отчества — Калистратовичи, Аристарховичи. И зовут здесь друг друга, как не услышишь в городе: дед Пантелей, дед Набока. Учителю немецкого устраивают овацию: держал, поясняют мне, пацанов в руках. Дед Степан вбежал на сцену бегом — шумное одобрение.

— Нэ, богато совхоз потратил на нас,— отзыв фронтовиков.

Нас приглашают на сцену, представляют собравшимся. Коротко выступает Николай Вячеславович Соловьев, а потом берет баян, садится на стул и начинает наигрывать. Вячеславич именно наигрывает обрывки давних, модных в войну мелодий — давненько не брал в руки баян батальонный баянист. Мне дают слово. И я говорю в зал, в котором абсолютное большинство все-таки — юные любопытные лица; говорю, что мелодии, которые только что здесь звучали, они словно прилетели из дней войны, из тех войск, что сражались за село. И говорю о сражавшихся…

Утро Девятого мая. Шествие с венками от сельсовета до братской могилы. Фронтовики впереди. Гости тоже впереди, все нарядные, разодетые. Бабы… Я уж так, по-сельски, по-русски —бабы в цветастых платьях, ярких праздничных кофтах, только платочки на большинстве белые.

Возложение венков. Митинг на братской могиле. Зачитываются списки павших сельчан. Речи. И я говорю речь…

Никогда в жизни не думал, что буду говорить на фронтовой могиле отца. И словно давным-давно было мне предназначено… Так уж вот оно как-то.

А потом застолье. Участвуют только самые старшие, самые почтенные люди села — и мужчины и женщины.

Помянули павших. Провозгласили тост за здравствующих. Принялись за баранину, кислую капусту. Прислушиваюсь, о чем говорят.

О хозяйстве.

— От силоса нэма молока и масла, а надо концентрат давать…

О политике.

— Ирак — то капиталистическая страна, а Германия — то социалистическая страна.

— Уважаемый… — так начинает свои речи Иван Максимович, он тоже местный, соседнего района.

— Есть чудаки, а есть чумаки…

И лишь постепенно заговаривают о войне. Все сокровеннее эта тема, все глубже в душах людских.

—…Тут нэ место друг другу указывать…

Вдруг рядом вспыхивает спор. Прислушиваюсь. Из-за орденов Славы.

— У меня был первой степени!

— Дурак, сначала дают третью степень.

— А у меня был!.. Решаю вмешаться.

— Успокойтесь… — Думаю, как назвать: товарищи, граждане, мужики? То слишком официально, то грубовато… Старики? Выбираю родимое «земляки».— Успокойтесь, земляки!

О награждении говорю примирительно: все бывает.

— А где ваш орден?

— Внучок молотком по ушку хватил… А без ушка пропала бляха.

— Ха-ха-ха! — хохочут окружающие.

— А тугумент у тя есть?

«Тугумент» — это не авторское подражание Лескову, в здешних местах таким словом действительно до сих пор называют документ.

— Есть у тя тугумент?

— А те какое дело?

— Ах, нет тугумента?..

— Есть.

— Покажь!

— А ты хто такой?..

Опять ссора. Ну как дети, ей-богу! Мигом цапаются. Но не злятся. Все привычно, нараспашку, ссорятся и радуются сразу.

— От тот чумак выступает — вын у трофейной команде с начала до конца войны був,— поясняет мне сосед.

— Я б хотел, шоб вы об мэни написалы…

— Обещать не могу, как получится.

— Город Острогорск…

— Как-как?

— Острогорск.

— Не слыхал такого.

— Меня там ранило. Есть такой город…

Начинают рассказывать свои судьбы. И в этом застолье, и в автобусе при поездке в другие села и на другие братские могилы мне рассказывают — судьбы, случаи, события войны. Но что я могу запомнить? Мало что я могу запомнить. Прежде всего потому, что все — лавиной.

—…То ж мы у больнице. А я ногой не ходыл. Сколько наших танок, сколько орудий прошло, а мы ж у больнице…

Ах, милые старики! Да разве напишешь обо всех? Да разве все напишешь! Может, и не надо писать вовсе ничего? А то ведь те, о ком написано, разом выделяются из тех, о ком не написано.

—…В основном побитых було по речке. В просматривающих местах у его пулеметя стоялы… Второго февраля, як наших похоронили, нас забралы. То ж щас, молоды люди, семнадцать лет — вын соображаить. А тоды…

Это рассказывает Петр Дмитриевич Пыженко, уроженец Нового Маныча, бывший рядовой 25-го года рождения. В январе сорок четвертого года попал Петр Пыженко в 266-ю дивизию, в 1010-й полк, был пулеметчиком, 9 февраля форсировал Днепр, брал Никополь, 12 февраля был ранен.

— А недавно,— говорит Пыженко,— встретил мужика из своей роты. Тот поведал: командира роты старшего лейтенанта Орлова в тех боях убило. А всю роту за форсирование Днепра наградили. Да только случилось такое, что когда форсировали — были Четвертым Украинским фронтом, а награждал — Третий Украинский фронт.

Так вот солдат Петр Пыженко из-за ранения награду не получил. Нельзя ли узнать? Не знаю, можно ли узнать. Но направить запрос в архив обещаю.

Отмечаю про себя это обстоятельство — переход в иное подчинение. Наверняка в условиях войны такое случалось часто. Но оттого появлялись недоработки с учетом вообще и с награждением в частности. Черта военной действительности. Не награды считались главным.

И еще запоминаются мне слова рядового Пыженко: «Это хорошо, що люди приезжають. Мэняемся, хто що знаить». Показались мне эти слова созвучными с мыслью Максима Горького: «Каждый писатель есть звено, которое связует разноязычных и разнородных людей во единое, человеческое,— это не фантазия».

 

…А еще потому я пишу о красноармейце Пыженко, что когда в следующий раз пришлось быть мне в Новом Маныче, Петра Дмитриевича уже не было в живых. Ему еще не исполнилось шестидесяти. Не изжил он свой век. И он — жертва войны. Вон сколько десятилетий спустя все собирает война свою жатву.

Слушаю, слушаю рассказы о судьбах, рассказы о войне. И думаю, что говорят в селе ближе к тому, как говорили в войну. Например, тогда не было принято говорить «солдаты». Было — «красноармейцы». «Солдаты» — скорее говорили о белой армии, об армии врага.

 

А вот опять ссора. Один рассказывает мне, а другой кричит ему:

— Ты лучше кажи, як твий батько прислуживал!..

— Ах ты зараза, сука, сам пропил всю Маныч! И мне:

— То, що вон говорит,— все брехня! Перво — сын за отца не отвечает. Я советский человек, член партии, сынов рощу. А второе — тот мне не отец, а отчим, кучером у немцев был, це так. Но ведь не полицай какой!

А еще оттого, что выпили, не слушая другого, каждый гнет свое.

— Вот як солдат русский був одэт… Нэмец — як був одэт? Погано вын був одэт. Еды не хватало, оружия було мало, а армия совэцка была одэта…

— А все-таки лежат наши ребята, командиры мои! — крик.

И задруг — слезы. Может, и хмельные, да кто их посмеет назвать пьяными? Боже, сколько ж силы чувств еще по поводу войны!

— О цэ ж тут Иван лэжал, Ивана лэгло богато… Пятьсот? От цэ ж военкомат — хай вын нэ брэхав — семьсот чоловык здэсь лэжало. Лыжал наш солдат настроганыв, одын на одным лыжал…

 

Остановитесь, читатель! Не знаю, как вы, а я, автор, не до конца понимаю это: какая сила влекла наступавших? Я уже писал об этом — о наших солдатах, которыми, «як снопами», устланы были подступы к Новому Манычу. Но какая сила влекла вперед наступавших? Ведь каждый из этих полегших в снежном поле бойцов был отдельным человеком, его несли вперед его собственные две ноги и единственная голова. Разве он не видел, что полегли под пулеметами сотни передних, почему думал он, что вот уж ему-то удастся пройти? А ведь если б не думал, что удастся, он бы не шел? Ведь так? Или — закон, по которому личность в массе отдельно от всех себя не мыслит?

Так. И не так. Даже совсем не так.

Толпа, масса — в этом высокомерие. Есть другие слова — народ, армия. И в этих словах тоже — множество, и эти слова тоже включают в себя единое сознание, отвержение от собственного «я». Одному — не пройти. Но массе, армии, народу — обязательно пройти. Массу, армию, народ — не удержать никакими пулеметами. И это, только это и важно. Победы в войне одерживают прежде всего коллективы. Победа в борьбе только и приходит, когда личность полностью, до жертвы собственной жизнью, отдает себя интересам коллектива. Такое ощущение было у наступавших главным. Думали — не думали, но чувствовали — так.

После застолья пели старинные протяжные песни.

 

Скакал казак через долы-ыну…

 

Печальная история незадачливого казака. Песню — ее всегда, главное, начать. Потом — живет сама.

 

Конь вороний стоит,
Сабля востро блестит…

 

Торчит по одному зубу из старых ртов. И мамаши поют. Любуюсь давней своей знакомой Прасковьей Аврамовной. Ох, певуньей, видать, была в молодости Прасковья, беда! Она заводит — и все за ней малозубыми ртами:

 

Казак свернул коня налево
И в чисто поле поскакал.

 

Старушки-то они старушки, а какие молодые у них голоса! Мамы…

Эх, не пришлось видеть мне, чтоб молодые девчата лихо так пели сейчас! Впрочем, это, может, оттого, что сам старею. Ах как хочется рассказать детям и о боях, и о празднованиях! Поделиться б чувствами…

Еще пели в автобусе. Парни молодые приняли винца и горланили. Хотя горланили, собственно, потому, что шумно, тряска, дребезжание, мотор ревет. Зато песни-то какие! «На безымянной высоте», «Эх, дороги!», «Пришла и к нам на фронт весна». Один шофер холодно трезв, отстранен.

Лилась музыка непрерывно — старинные песни, песни военных лет, те, что и сами по себе умели брать за душу, а тут еще — среди таких событий. И снова и снова звучал «День Победы». Из динамика, из транзистора, и сами пели. Даже сквозь бешеную автобусную тряску по проселку:

 

Этот День Победы порохом пропах,
Это праздник со слезами на глазах…

 

Как же повезло Тухманову уловить это! Я и сам в чем-то творец и боготворю это счастье — улавливание, попадание. Но такое, чтоб народ подхватил?! Больших наград в жизни не бывает.

И мне хочется попеть, да не решаюсь,— слушаю рассказы и слушаю судьбы. И думаю. Вот влипает в мозг фраза: «В мертвого р-раз!.. Какая была нахальность!» — это из рассказа о том, что здесь, в Новом Маныче, немцы и в мертвых стреляли.

Бати мои, Вячеславич и Максимыч, блаженствуют не менее моего. Допуская, видимо, во мне недопонимание чего-то, Криворотое поясняет:

— Они ж хлеборобы, они же пахаря.

А я чувствую, что у самого Ивана Максимовича руки чешутся по крестьянскому труду — вычистил свинарник и двух свиней у хозяев, у которых мы остановились, выпустил гусей — «нехай гуляют», поучает хозяйку: «Зятек-то приехал — пусть пашет».

— От бы нам такого дидка,— улыбается хозяйка.

А Николай Вячеславович мой весь в воспоминаниях и разговорах. Предполагаю, что ему историй поведано не меньше, чем мне. Разные они, мои солдатушки: Вячеславич распахнут, Максимыч насторожен. Еще вижу, что все-таки ревниво относится Максимыч к искушенности Вячеславича в чтении. Глядя на поля, Криворотов спрашивает Соловьева:

— От кажи мэни, грамотей, отчего это в одном месте поле желтее, а у другом тэмнее?

— Где?

— Где? Та от же ж, он озимые — гляди.

— А кто ж это знает?

— О, нэ знаешь! — Максимыч поднимает палец и несколько мгновений молчит.— Ты ж читаешь много, чо ж нэ знаешь! — Еще молчит он задумчиво и как бы грустя.— Ты нэ знаешь, а я те кажу. Там, где желтее,— там солонци…

А когда уж позади были встречи и в селах и в Сальске, Максимыч высказал мне недовольство Вячеславичем:

— Я те кажу, детка, я не можу. Вын же ж с каждым посторонним субъектом готов выпивать и целоваться!

Что ж, по-здешнему говоря, «це так», Вячеславич действительно частенько: «С праздником, фронтовичек! Как дела, земляк?»

— Да ладно уж,— говорю я Максимычу,— ведь праздник!

А Соловьев о Криворотове сказал мне так:

— Он самобытна, цельна фигура. И если он маленько буфтит на меня — нехай.

А вообще кажутся мне иногда мои старики-солдаты детьми, истинными детьми.

Но и сомневаюсь я в правоте взрослого своего высокомерия. А может, близость природы и возраст делают человека по-настоящему мудрым, и никакая это не наивность, а мудрая простота?.. Может, мудрость-то — не в умении просчитывать варианты, а в умении отдаваться интуиции, и именно эту мудрость несут близость к природе и возраст?

Ах, Маныч, как же здесь сейчас хорошо! Голубое бездонное небо, сельская простота и доброжелательность, теплынь, степной полынный воздух, харч немыслимой первозданности — в кислом молоке ложка стоит, баранина из барашка, что накануне щипал травку; «москвичи» разноцветные гоняют от соседа к соседу, девы розовые, сдобные, вода ледяная подземная, гуси с заседательскими голосами во главе цепочек деток гусиных, дородные куры, простор во все стороны неоглядный…

И в целом, мне кажется, торжественность, многозначительность.

Понимаю, что не идиллия. Есть свои — мирные — проблемы. На фоне войны — идиллия.

А еще после очередного вечернего застолья у хозяев я вдруг словно спотыкаюсь, выхожу под черное небо. Нигде не было и быть не могло для меня такой страшной поэзии, как в Маныче. Какая непроглядная тьма! Лягушки — даже не хором, неистовой орущей толпой. Собаки брешут с подрывом. Чернота. Звездные дыры на тот, сияющий тот свет. Все те же звезды. Вдруг — приступ слез. Отец мой, все же ты здесь рядом, как нигде! Здесь ты принял… А что такое лютая зима здесь? Что годы? Что годы?..

Так мы празднуем. Почти двое суток. От непрерывных празднеств обросли щетиной: фронтовики мои — седой, я — местами седеющий. И весна, бурная весна вокруг.

И думаю я, что кто бы что ни говорил, а бывают в жизни совпадения необъяснимые, таинственные, но — знаменательные. Так бывает, что соединяются события вроде бы случайно, но если вдуматься, если вчувствоваться, то тут и поймешь, есть в их соединении некая глубинная логика и справедливость. Да такая логика и справедливость, что иначе оно и быть не могло.

Таким соединением событий стала Весна Победы. Ведь не лето, не зима и не осень, времена года прекрасные сами по себе. Победа должна была прийти весной, именно весной, только весной — в буйство молодой зелени, буйство белого, розового, сиреневого, голубого, красного…

И победа пришла весной!

А отец мой не дожил до нынешних споров и торжеств. И стоят наши споры и торжества на том, что кто-то до них не дожил.

1 2 3 4 5 6 7

На страницу автора

К списку "Ш, Щ(W)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.