ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Шишенков Юрий Федорович

Был отец рядовым

Часть вторая. Молнии человеческих судеб

1 2 3 4 5 6 7

Соловьев

О Николае Вячеславовиче Соловьеве как ни о ком другом обязан я написать особо. О том, что без него мне бы не восстановить фронтового пути отца, не найти дорогую могилу, я уже писал. Но еще, мне кажется, о таких, как Вячеславич, человеку, претендующему в литераторы, не писать просто невозможно.

Одно из распространенных выражений, которые я терпеть не могу,— это «простой человек». То есть не в том смысле не терплю, в котором говорилось «прост как правда», а в гораздо более распространенном — без чинов, дескать, и званий; из начальства — непростой, из рядовых — простой. Выражение это медленно и нехотя, мне кажется, но отживает. Конечно, люди разные. По месту и значению своему в обществе разные. Да вот слово «простой» ни о чем не говорит.

Вячеславич, например, не занял командного положения, похоже, даже среди своих взращенных им пятерых детей. Командир? Нет. Но глава — да.

«Демократия,— как он говорит,— у меня дома полная». Что же он, простой? Ах, как все это непросто… Вячеславич, по-моему, избранник судьбы. Вряд ли кто станет спорить, что избранники у судьбы бывают. Да и чем, скажите, иначе объяснить те редкие, но все-таки были, когда всю войну пробыл человек на передовой, а ни царапины? Это я пока не о Вячеславиче, вообще. Масштабы избранничества разные. И слово «случай» ничего не объясняет. «Избранничество судьбы» объясняет гораздо больше. Хотя тоже не все, но о самом устройстве человеческой жизни говорит.

Вячеславич — избранник судьбы хотя бы потому, что оттуда живым вышел, откуда никто почти не вышел. Еще избранник потому, что пятерых, теперь уже взрослых, детей вырастил. Еще потому, что он человек пишущий. Еще потому, что Вячеславич из тех, с кем всю жизнь происходят истории, как говаривали в старину, самого замечательного свойства. Еще…

Нет. Все это пока как-то неубедительно. Чувствую, что мое ощущение его избранничества питают какие-то более тонкие материи. Попробую рассказать поглубже.

Более чем за десятилетие знакомства с Вячеславичем я трижды бывал у него в Алма-Ате, дважды встречались в Новом Маныче, но основное средство общения у нас старинное — письма. О письмах его надо говорить отдельно, их у меня толстая папка. Сначала, же расскажу о его жилье. Живет Вячеславич в доме, выстроенном собственноручно то ли еще до войны, то ли сразу после войны — давно. Впрочем, такое же строение могло быть возведено и несколько веков назад, к характеру удобств Вячеславич, мягко говоря, равнодушен. Из удобств ему хватает, что на участке у дома растут великолепные плодовые деревья — яблони, груши, оливы… Юг же — солнца уйма, вода в арыке, руки человеческие — все, что нужно для райского сада. Но сад садом, а жилище время от времени вызывало, видимо, протест его пятерых взраставших тут чад, четверо из которых все же мужики, им сейчас от двадцати пяти до сорока. И как памятник взрывам их революционного энтузиазма на участке Вячеславича зияют воронки и глыбы неких грандиозных фундаментов. Замышлялся нешуточный дом. Вздыблены горы земли. Начато сооружение неких обширных подвалов, может, фруктохранилищ. (Хотя что Вячеславич намерен был хранить — хоть убей, не знаю. Все, что у него взрастает в уголке рая, он раздает, рассылает знакомым, полузнакомым, совсем незнакомым, а теперь — разъехавшимся детям.) Еще у новостройки начата одна стена и возводилось, кажется, чуть ли уж и не перекрытие, правда, сдается, без раздумий, что для перекрытия пригодилась бы и вторая стена. Но тут же все это вдруг и прекращено, остановлено, покинуто. Где-то что-то, видать щелкнуло, и энтузиазм семейства устремился в ином направлении. Мы, как говорится, еще погуляем.

О разлетевшихся из гнезда птенцах Вячеславича я еще скажу строками его же письма. Про жилье же хочу закончить так. Десять лет я уговариваю Вячеславича приложить усилия для получения квартиры с современными удобствами — многодетному инвалиду войны, ветерану труда такая возможность даже в Алма-Ате с ее потрясениями сыскалась бы. Не внемлет мне Вячеславич. Живет, вполне довольствуясь тем, что в первобытной его обители вместо водопровода, канализации или там современного отопления (в Алма-Ате бывают зимы) имеется баян, телефон, а с некоторых пор — пишущая машинка. А дыры из жилища на белый свет — так это ж дыры в рай!

Письма пишет мне Вячеславич в часы достаточно неожиданные (он всегда обозначает: начал — в 23, кончил — в 4) — по ночам. Письма бывают короткие, но чаще — обстоятельные, на многих страницах. Писать письма он любит и переписывается со многими. С появлением машинки взял такую манеру — письма пишет тиражом в пять-семь экземпляров и сразу пяти-семи адресатам: «Здравствуйте…» — и колонка имен. Как человеку открытому, ему незачем менять тон с различными адресатами, а факты его жизни — ни для кого не секрет, да в частных вопросах тайн от других нет. Я вообще люблю людей откровенных и склонных рассуждать о жизни в целом. Очень русская, по-моему, наша черта. Приведу некоторые строки из его писем, которые он сам тиражировал.

«Когда я овдовел в 1970 году, я остался бобылем с тремя детьми, два школьника и четырехлетняя Лена, а двое старших в армии. Казалось бы, безвыходное положение. Нет! Государство оказало мне сильную материальную поддержку, выделило пенсию на детей, дополнительное пособие на Лену по линии охраны материнства и младенчества. По льготному списку мне оформлена пенсия и предоставлена возможность и работать и получать ее 100%. Пионерлагерь мне — бесплатно, детсад — 50%, все годы, что дети учились, школа выделяла мне средства на одежду и обувь на всех троих, пока не кончили.

И целый ряд других материальных поддержек…» Это одна из черт Вячеславича — он всегда всем доволен. Да и действительно хорошо государство помогло. Вот жены только больше Вячеславич не нашел. О простоте-непростоте такого вопроса и говорить-то неудобно. Сам младших поднимал.

И вот теперь…

Не буду его сыновей называть по именам, ребята как ребята, меня больше интересует этот вечный вопрос — отцы и дети. Пишет Вячеславич:

«Вот… младший, еще не женат. Работает, зарабатывает. И — время от времени: «Отец, мы там с ребятами собираемся посидеть, не подкинешь ли пару трояков?» Приходится подкидывать.

Второй… Получил шикарную трехкомнатную квартиру на другом конце города. Работает по высокой строительной специальности, одних алиментов платит 80 рублей. Есть у него и пианино, и баян, и телевизор, и все, что требуется в современности. Мотоцикл продает, хочет купить новый. Есть у него бар. Это такое устройство, приходишь к нему, разуваешься, ложишься на коврик, открываешь этот бар, а там — полный комплект. Это называется шик. И тем не менее… Приедет ко мне, посидит, повздыхает, уходит… Но я же все вижу.

— Так ты чего приезжал?

— Тебя проведать.

— Говори прямо, что там дома?

— Да ничего…

Но я же знаю, сидит там жена и трое детей, денег нет ни копейки даже на хлеб. Приходится хоть пятерку да дать. Так ухитряются жить по-городскому современные молодожены».

Третий.

«Жена, двое детей. Окончил индустриальный техникум, деревообделочник высокой квалификации. Бросил это дело, стал шофером-механиком. Алименты платит и крутится как белка в колесе. Еле-еле концы с концами сводит, приходится мне его по возможности поддерживать. Куда денешься, все же я отец… Тут у нас в городе был сильнейший снегопад, провода пообрывало, неделю мы жили без света. Решил сын исправить дело, забрался в трансформаторную будку, сделал там замыкание, весь район оставил без света и сам ослеп. Приехали ко мне из аварийной бригады с весьма агрессивными намерениями. Но увидев, что человек «наделал делов» и сам ослеп, стушевались и уехали. Так он более недели был без глаз, потом все постепенно рассосалось, сейчас снова допущен к рулю. Но меня не оставили в покое — преподнесли штраф в сто двадцать рублей. А так как я такую сумму сразу внести не могу — отключили свет, и я по вечерам не имею возможности отрабатывать на машинке свои записи и отвечать на письма…»

Четвертый сын — «дипломированный газо- и электросварщик, окончил училище. На эту специальность спрос везде, заработки высокие. Женился он, уехал в Талды-Курган (300 км), получил квартиру, ребенок есть, зарабатывает, казалось бы, какого фига еще надо? Нет, пишет Ленке, сестре слезное письмо: «Лена, если можешь, вышли хоть десяточку». А ей где взять, она школьница? Так я психанул, чертыхнулся да выслал ему сорок рублей. Это было в сентябре, а в ноябре — снова телеграмма: «Папа-папа, срочно надо тридцать рублей, подробности почтой». Что уж там за беда из-за тридцати рублей, не знаю, пришлось выслать. Потом позвонил ему узнать, что там стряслось — ничего вразумительного не услышал, просто нужны были деньги…»

О доходах своих Николай Вячеславович где-то пишет так: «Получаю сто десять пенсии и восемьдесят рублей как ночной сторож. Мне — во!» Это сейчас он на пенсии, а до этого… «В 1949 году я овладел специальностью геофизика. Геофизическая разведка — очень интересная, романтическая и высокооплачиваемая работа. Но… Надо ехать в пустыни, сопки, солончаки, глухие дебри Средней Азии и Казахстана, летом жариться на солнце, зимой мерзнуть в палатках. В таких условиях я и провел тридцать лет — начальник партии, производитель работ. Наверно, человек девять на материалах моей партии защитили диссертации, стали кандидатами и докторами.

Мог бы я достичь тех же высот? Безусловно. Но у меня семьища восемь человек, и мне тогда нужен был не журавль в перспективе, а сегодняшний конкретный заработок…

Я увлекался баяном, самодеятельностью, шахматист, шашист, альпинист и прочее и прочее. У меня совершенно не поддающийся учету круг друзей и знакомых. Многие из знакомых по молодости выросли, выучились, сейчас стали такие тузы, что и неудобно его на «ты» называть. Заслуженные деятели, доктора наук, мастера спорта, начальники и главные инженеры экспедиций, некогда студентами проходившие у меня практику… Вместе с тем есть у меня и другие, с которыми, например, ты вряд ли поздороваешься. (Плохо он меня знает.) У нас тут около магазина есть такой «пятачок», там целые дни толкутся алкаши, пропойцы, тунеядцы. Что ж, среди них есть бывшие мастера, токари золотые руки, хирург. Есть опустившийся небритый тип, к которому ты и близко не подойдешь (ох, плохо!), но я его знаю как художника, не одно его панно украшает здания в городе. Есть другой такой же, видный геолог, некогда сам преподавал мне геологию, но спился, опустился до последней степени и считал за счастье, когда я некогда принял его в свою партию старшим рабочим. Жалко, конечно, людей, но что поделаешь. Вот такой у меня диапазон друзей и знакомых, как говорится, от и до…»

Теперь кое что про истории, случавшиеся с Вячеславичем. Историй множество, начиная с замысловатых путаниц, неожиданных происшествий и включая, вообще говоря, тот факт, что во вполне солидном возрасте Вячеславич отправляется в поход, что называется, по местом боевой славы. То есть масштабы историй разные.

Вот некоторые, хотя, может быть, и не самые яркие.

В войну, даже за тот краткий срок, что готовились они к фронту, успел Вячеславич нарваться на скандал, отвалил ему Сачаков двадцать суток губы — и, по-военному рассуждая, правильно сделал. Дело было так. Как ни странно, произошло это из-за того, что Вячеславич — музыкант, единственный солдат-баянист в бригаде. Незадолго до отправки на фронт устроили командиры в клубе вечер с танцами. Вызвали рядового Соловьева, приказали играть. Играл. Вдруг, пока наш маэстро перекуривал, доставляют дублера — гражданского гармониста из местных. Поднесли тому граненый стакан родимой из буфета, посадили на табурет — жарь! Прислушался я, рассказывает Вячеславич, и как профессионал определил, что соперник — слухач, на слух играет, деревня. Предпочесть такого? Гармонь под мышку — и черным ходом в расположение. Наутро Сачаков его — перед строем: «Сегодня он отказывается играть — завтра в атаку откажется идти? Двадцать суток!» Ну, правда, не отсидел. Все было наспех. Через сутки Соловьева помиловали.

Или вот как получал Вячеславич нагрудный знак участника Великой Отечественной войны — тот, что давали к тридцатилетию Победы, воин со знаменем. Узнал, что будут вручать такие знаки, и заблаговременно напомнил о себе в военкомате. Там подняли папки, зашелестели страницами, стали требовать справку за справкой, заявили, что каких-то бумаг не хватает. «Будем делать запросы».— «Что ж, делайте». Месяц прошел, другой, третий… Наведывался в военкомат, отстаивал очереди — дублировали запросы, мурыжили, отказывали в значке. Переживал. Уж юбилейный День Победы на носу. На работе команда: быть на торжественном собрании. Прибыл. И — сюрприз — на сцене вручают Соловьеву желанный знак. Вспомнил, что как-то Зинка-профсоюзница на лету крикнула: «Соловьев, ты фронтовик?» — «Ну…» Черкнули где-то. Через месяц вызвали его в военкомат и милостиво выдали второй знак.

А вот история приобретения Вячеславичем пишущей машинки. Я уж говорил, что он — человек пишущий, без машинки ему никак. Впрочем, раньше, пожалуй, надо сказать, какой Вячеславич читатель.

Ну кто у нас не читатель?

А Вячеславич читатель особый. Он, по-моему, читает всегда, когда не пишет. Когда пришла в обществе пора, названная перестройкой, ничто у нас так быстро не перестроилось, как периодическая печать — она стремительно наполнилась острым, щекочущим содержанием, может, не всегда удовлетворяющим ум, но очень часто — любопытство. А вот Вячеславич как-то и до перестройки ухитрялся быть неукротимым читчиком газет, набирал их ворохами и читал, читал. И что он там находил, когда все они были похожи одна на другую? Может, оттого, что читатель он такой неистовый, есть у него соответствующее хобби. Вот что он говорит об этом.

«Увлекаюсь афористикой. Коллекционирую афоризмы, крылатые фразы, жемчужины народной мудрости. Выражаясь образно, я перелопачиваю тысячи тонн словесной руды в поисках драгоценного самородка. Причем всякого рода «осенизмы», «афонаризмы» и «непричесанные мысли» меня не интересуют. Я собираю только сверкающие бриллианты. Есть такая фраза Петрарки: «У меня неуемная страсть к книгам. Чем больше я их приобретаю, тем больше проявляется моя ненасытность». То же самое могу сказать о себе. Чем больше я собираю крылатых выражении, тем более разгорается моя жадность. На сегодня мною собрано четырнадцать тысяч фраз народной мудрости…»

В главном этом увлечении ушел Вячеславич далеко.

«Сейчас у меня имеется возможность значительно расширить коллекцию — приобрести около тысячи афоризмов, о смысловом содержании которых я не имею понятия,— я установил контакт с Кубой». (Видимо, нашел на Кубе коллегу-собирателя?) «Для достижения этой цели обязательно надо освоить испанский язык».

Надо так надо. Накупил учебников. Выписал газету «Московские новости» на испанском. Взялся за освоение. Вот какой у меня Вячеславич в свои семьдесят! Скоро и небольшое его отличие от Дон Кихота, будет устранено.

Читатель. Собиратель. Но главное, конечно, что он человек пишущий. О письмах я уже говорил. Еще Вячеславич пишет воспоминания. Еще переписывается с некоторыми редакциями, живо реагируя на разные события, Ну, скажем, послал открытый вызов на шахматный матч Корчному, откликаясь на один из скандалов, связанный со строптивым гроссмейстером. (Шутка, само собой.)

Словом, при таком круге интересов без пишущей машинки не прожить. Но без приключений у Вячеславича мало что происходит. Вот история приобретения пишущей машинки, поведанная им самим.

«Освоить машинку — дело сложное, для меня новое, это не кастрюлю купить или чайник. Решил я взять на время машинку в ателье проката. А там таких, как я, уже видели. Скажу прямо, славно меня поднадули. Взял я машинку на месяц, заплатил 10 рублей 50 копеек, по 35 копеек в сутки. Работою, а машинка на ходу разваливается, одним пальцем клацаю по клавишам, а левой рукой придерживаю каретку. Потом я просрочил время, а в этом случае стоимость уже 50 копеек в сутки. Я решил немедленно сдать машинку. Но не тут-то было. От меня потребовали ремонта машинки. Пришлось идти в мастерскую. К счастью, мастер оказался моим другом, ремонт обошелся в копейки. Но там есть заводской брак, и такой ремонт мастерская делать не берется. В ателье же проката уперлись, не берут машинку, грозят взыскать у меня через суд стоимость машинки плюс просрочку по полтиннику в день. Тупик. Я стал ожидать вызова в суд; я туда принесу машинку и докажу суду, что ателье не право, заводской брак я устранять не обязан. Жду. Продолжаю работать, обрабатываю свои записки и довольно неплохо освоил технику печатания. Год закончился, никто меня не теребит. Что такое? Конечно, со мною поступили некрасиво, прямо сказать, по-свински. Но и с моей стороны получается, что я замошенничал машинку. Есть такое понятие — совесть, докучный собеседник. А я считаю себя честным человеком, я никогда не вру и не припомню случая, чтобы совершил какой-нибудь неблаговидный поступок. Все ж таки я ветеран войны и труда, у меня возраст. Решил я посоветоваться с юристом, как мне поступить в таком сложном положении. Я обратился к первому попавшемуся юристу, рассказал ему суть дела… Он вытаращил на меня глаза:

— Так вы Соловьев?

— Да.

— Тот самый?

— Так точно.

— Вы проживаете по улице Сатпаева?

Известная улица и Алма-Ате.

— Нет, по улице Спатаева. Крохотная улочка на окраине.

— Сатпаева?

— Спатаева.

— Не морочьте мне голову.

С большим трудом мне удалось убедить его в том, что все же есть улица Спатаева.

— Послушаете,— сказал он, — я как юрист веду дела этого ателье. Я ищу вас уже второй год…

Что же оказалось? Ателье обратилось в суд с иском о взыскании с меня стоимости машинки плюс суммы просрочки в 60 рублей. Я, когда брал машинку, заполнил все требуемые бланки, указал свои координаты, там черным по белому было написано — Спатаева. Нет, ателье указало суду адрес — Сатпаева. Конечно, я ничего не знал и в суд не явился. Суд недолго думая вынес решение: взыскать с ответчика сумму в 193 рубля. Работники ателье, судебный исполнитель, юрист поискали меня на Сатпаева — и сдали дело в архив.

Я рассказал юристу, с какой целью к нему пришел. Он оказался тоже фронтовиком, пошел мне навстречу, и стали мы обсуждать, как мне помочь выйти из положения.

— Послушайте мой совет,— сказал он,— если вы думаете сдать машинку — не делайте этого. Ателье теперь ее примет, но за просрочку накрутит вам столько, что будете не рады. Но у нас есть законное судебное решение. Чего вам лучше? Вы оплачиваете стоимость машинки, она остается у вас. Просрочка на момент суда тоже справедливая, машинка была у вас, вы должны согласиться. Что получается? Ателье убытка, не несет, вы с машинкой и с чистой совестью, а я разрешил дело, считавшееся безнадежным.

Я согласился. Юрист посодействовал мне в разрешении выплатить деньги в рассрочку. Все дело закончилось счастливым концом, хеппи эндом. Единственное, что меня еще немного смущает, не знаю, надо ли регистрировать машинку в органах или в наше время уже не надо.

И устроены же некоторые люди так, что тянет их воспользоваться простотой, как им кажется, ближнего. То эти из ателье проката. А то вот еще случай с неким… ну, назовем его Наскоковым.

Агроном станции защиты растений Наскоков вдруг пожелал поживиться за счет охранника Соловьева — взвалил на Вячеславича вину за якобы пропавшие колеса от своей личной автомашины. Защищаясь, Вячеславич направил заявления в шесть инстанций от отделения милиции до Минсельхоза. (А заодно уж и мне.)

Пишет:

«Мы, охранники, принимая смену, проверяем оружие, освещение, пломбу, и никогда не обращаем внимания на автомашину накрытую брезентом, которая всю зиму стоит под небольшим невесом во дворе станции — личный автомобиль агронома станции На-скокова».

Вдруг в марте, наутро после дежурства Соловьева Наскоков поднимает страшный шум, брань и объявляет, что прошедшей ночью с его машины похищены пять колес стоимостью по 65 рублей каждое. На станции начинается невообразимая паника. Однако сразу милиция к расследованию инцидента не привлекается. Прибывшие представители отдела охраны факт хищения не признают. Вячеславич срамит авантюриста Наскокова — пост весь просматривается, пост ночью проверялся бригадиром и патрулем, на свежевыпавшем снегу нет никаких следов деятельности «похитителей»… Женское руководство станции в смятении. Уступая сильной личности Наскокова, оно готово возложить вину на слабого, как кажется, охранника Соловьева…

Вячеславич направляет заявления в шесть инстанций.

Через день Наскоков объявляет, что купил колеса на «черном рынке» по сто рублей штука, и угоняет свою машину с территории станции.

«При моем дежурстве,— пишет мне Вячеславич,— Наскоков впадает в бешенство, устраивает в конторе, не заботясь о ее авторитете, концерты — от его выражений из морского лексикона дрожат стекла: «Проходимцы, воруете, наживаетесь…» — и так далее».

Впрочем, кажется, использование Вячеславичем пера своего против кого-то, даже в целях самозащиты,— это редчайший случай. Он никогда ни с кем не ссорится. Характернее другое. Вот он переписывается даже не с редакциями, а с женщиной из интерната для неизлечимо больных. Ее Вячеславич нашел через один из журналов, пишет ей, фруктовые посылки шлет. В письме мне он лишь упомянул об этом и сразу: «Заканчиваю… а то уже начинаю говорить о вещах, которые для тебя интереса не представляют». (Много он знает, что мне интересно, а что нет.)

Именно Николай Вячеславович после долгой переписки нашел родню лейтенанта Морозкина. Мало шансов даже у напечатанной повести самой по себе прийти к тому, кого она касается. И не знала родня ни о месте, ни об обстоятельствах гибели Александра Морозкина. Теперь сестра его прислала мне письмо. «…Я так всю жизнь, наверно, буду: встречаю двадцатилетних парней — вот таким, думаю, был Шура, когда погиб. Встречаю 50-летних — вот таким, думаю, он был бы, если бы не погиб…»

А вот еще из письма Вячеславича ко мне. «Есть у меня товарищ. Живет он с матерью, ей 86 лет, ему 64. Есть у него сестра, но он с ней на ножах. Ну, тут такие, знаешь, соображения — мать старая, в случае чего кому дом достанется, ну и так далее. В марте этого года он прихворнул, вызвали «скорую». И — трах-тарарах! — у нас это быстро делается, язва желудка, немедленная операция. Теперь он тяжело болен, никого из родных категорически не признает, только меня, друга. Я ему оформляю больничные, получаю за него пенсию и начисления по больничному листу, достаю лекарства, делаю все-все прочее, что требуется неподвижному и крайне капризному больному…»

Такие дела.

Не знаю, убедительно ли я описал Соловьева, но для меня ясно, что человек, по-современному говоря, с такой программой — избранный человек. А лучше б сказать — эх, прекрасные выражения были в старину! — про такого, как Вячеславич тогда бы сказали, что малость блаженный он человек. Блаженный — это в точку.

Я, может, иногда и подшучиваю немного над ним. Но что земля держится на людях духовных устремлений, мне ясно. Что суровые материалисты норовят извести эту породу — тоже ясно. Может, и изведут, технически, кажется, изготовились. Но коли есть избранники судьбы, то, может, не изведут. Быть не может, чтоб полной дурой была судьба.

А что подшучиваю… Ты мне друг, Николай Вячеславович? Ну так терпи! И это вовсе не амикошонство. Я ведь тоже малость избранник судьбы, тоже, говорят, с блажью.

Да Вячеславич и сам над собой охотно подшучивает.

«Первым делом заболел у меня зуб. Схватил я жесточайший флюс. А ты знаешь, что для меня посещение врача — хуже острого ножа, я никогда к ним не хожу. Около двух недель ходил я с раздутой физиомордией, плакал, выл, лез на стенку, потом махнул на все рукой, думал, не лучше ли вообще повеситься, чем терпеть такие муки. Только немного оклемался — неудачно спрыгнул с автобуса, вывернул себе пятку, второй месяц ничего обуть не могу, хожу: одна нога в ботинке, вторая — в утепленной галоше. Выпил пива у пивняка-шарлатана, который, чтобы пиво давало больше пены, добавляет в него стиральный порошок,— более двух недель маялся животом…»

Это тени в его здоровье. А в целом он недавно мне поведал следующее.

«У меня ровное, безукоризненное, само собой разумеющееся здоровье. Я никогда ничем не болею, никогда не ходил по бюллетеню, и в поликлинике нет даже моей карточки. Я никогда не был ни на курортах, ни в санаториях, так как не нуждаюсь ни в каком подлатывании пошатнувшегося здоровья. У меня так называемое биологическое здоровье. Зимой я никогда не пялю на себя теплые шарфы, у меня даже нет зимней шапки, хожу без головного убора, грудь — нараспашку, я не знаю, что такое кашель, мигрень, насморк, ОРЗ и так далее. Все это для меня чепуха. Мне восьмой десяток, а это считается старостью. Для этого возраста характерны разные недомогания, и даже для пятидесяти лет — атеросклерозы, всякого рода колиты — «ах, у меня давление, ах, у меня аритмия!» — радикулиты, неврозы и всякая дрянь, что человек по-навыдумывал на свою голову, плюс еще стрессы и так называемые болезни века. Зачем мне все это? Я совершенно здоров. У меня врожденный иммунитет…»

Во как расфуфырился!..

«И вот это здоровье я передал своим детям. Старшему за сорок, Ленке двадцать, никто из детей и в детстве и сейчас никогда ничем не болел…»

Ну, дай бог!

Прислал мне Вячеслевич свою фотографию: он — в толпе. А толпа-то — четыре сына его с женами, да Ленка, да сватья одна, да сватья другая, да внуки, хотя и не все, всех их у него сейчас одиннадцать, да приятели сынов, да соседские ребятишки, один из которых еще собачонку позировать пристроил. Все здоровые, красивые, веселые — в солнечном добром мире. Я гляжу на фотографию и думаю: коли не фантазирует Вячеславич, что именно мой отец, сам из последних сил, да помог ему на фронте выжить, то вот оно на фото — и следствие отцовых усилий. Тетка моя, жена старшего брата отца, единственная из всей семьи Шишенковых дожившая до повести о погибшем Шишенкове, вспоминает часто — старенькая уже, за восемьдесят ей — все вспоминает одно и то же: как отец мой любил Алма-Ату, как говорил бывало: «Какой красивый, какой сказочный город! Вот окончится война — и поселимся здесь насовсем, стариться…»

И гляжу я на фото Вячеславича и тоже все думаю одно и то же: вот как оно обернулось-то — осуществление того страстного последнего мирного замысла отца. Род Соловьевых — продолжение и отцовой жизни в Алма-Ате.

1 2 3 4 5 6 7

На страницу автора

К списку "Ш, Щ(W)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.