ЛИИМиздат - библиотека самиздата клуба ЛИИМ

ПОИСК ПО САЙТУ

 

ЛИИМИЗДАТ

Скоро в ЛИИМиздате

Договор издания

Книга отзывов

Контакты

Лит-сайты

ПРОЕКТЫ ЛИИМ:

Клуб ЛИИМ

Лит-салон

Арт-салон

Муз-салон

Конференц-зал

ПРИСТРОЙКИ:

Словарь античности

Сеть рефератов

Книжный магазин

Фильмы на DVD

Филиппов Андрей Николаевич

Пути-дороги забайкальского казака

(Воспоминания батрака, золотоискателя, солдата Первой Мировой войны, партизана Гражданской войны)

 

Глава десятая

Тюрьма

В Сбеге засадили меня в карцер, замкнули в небольшой каморке, где я переночевал на голых нарах голодный. Утром вызвали на допрос жандарм-следователь. Он сразу предупредил меня:

— Говори лучше чистую правду, потому что нам уже все известно.

Я решил сознаться, потому что врать не любил и не умел.

— Как твоя настоящая фамилия?

— Я — Филиппов Андрей Николаевич.

— Откуда родом?

— Станица Улятуй 2-го военного отдела.

— Почему скрывался от службы государевой?

— Не на что обмундирование покупать. Отец был слепой. Стыдно являться на призыв. Думал, что заработаю денег, куплю обмундирование и коня, а потом пойду служить. Но заработать не удалось. Все, что получал, уходило на пропитание.

Следователь составил протокол, потребовал расписаться, и меня снова замкнули в карцере, но обед дали. Я стал шарить по карманам и нашел огрызок карандаша и небольшой клочок бумаги. Написал записку товарищам. Вкратце сообщил, как прошел допрос и успокоил Гошку и Михаила, что я их не выдам. Попросил их приехать в Ксеневскую, захватить мои шмотки, произвести расчет за мое отработанное время, отдать долг Захару.

После обеда повели на станцию, подошел пассажирский поезд. Меня посадили в поезд и повезли на станцию Ксеневская. Я с охранником сел в передний вагон, поехали, и я осмелился спросить разрешения у охранника сбросить свою записку. Он согласился и сказал мне:

— Когда будем проезжать мимо ваших работ, то скажешь мне, я открою окно, а ты выбросишь свою записку.

Так мы все и сделали. В Ксеневской была временная тюрьма. На станции нас встретил еще один охранник, и они вдвоем повели меня в тюрьму, один впереди, а другой сзади. Уже светало. Тюрьма была огорожена бревешками в диаметре 20 см, высотой метра 4, и поверху проведена еще колючая проволока. Мы постучали в ворота, открылся глазок, тюремный охранник взял мой пакет и скрылся. Мы ждали минут двадцать, а затем открыли ворота, и меня жандарм сдал под расписку. Повели в большой барак с железными решетками на окнах, прощупали мою котомку, открыли железную дверь и сказали:

— Заходи, где найдешь место на нарах, ложись и отдыхай.

Дверь за мной захлопнулась. Я оказался в общей камере, в которой было человек 40: теснота и духота были страшные. Люди спали на голых досках, подложив под головы свои котомки. В нос ударило зловоние. Это у двери стоял бачок, ведра на 4. Я догадался, что это параша, и отошел от нее подальше. Прошел по нарам, но нигде не мог найти свободного места, люди лежали вплотную: народ всякий: и молодые, и старые. Я подумал, что они встанут и начнут меня пытать. Мне еще в Бухте рассказывал Иван Васильевич, поляк, про тюремные порядки. Решил рассказать так, что, мол, я хищник-золотоискатель, ходил по тайге 4 года, намыл подходяще, вышел из тайги и загулял, попал в дом терпимости. Там пьяным наскандалил, и меня забрали сюда. Только я все это надумал, как вижу, что поднялся мужчина средних лет и пошел к параше. Он помочился и направился ко мне, спрашивает:

— Кто такой? За что попал?

Я рассказал ему свою сказку. Он меня дальше допрашивает:

— А на каких приисках работал?

— В Бухте, на Тунгаре, был в Олекме.

— А в Бухте Иван Васильевич еще живой?

— Живой! Вот это человек! Скоро ему уже 100 лет будет, а силищи ему не занимать. Я с ним вместе с год проработал и от него много перенял, ведь он бывший декабрист.

Мужик подобрел ко мне, растолкал людей на нарах:

— А ну, раздвиньтесь, нашего полку прибыло.

— Свой, что ли?

— Конечно, свой! Был бы не свой, не стал бы вас тревожить.

Люди раздвинулись и освободили мне место. Я бросил свой мешок под голову, лег и быстро заснул, потому что накануне ночь не спал.

Записку мою ребята утром нашли на тропе. В воскресенье приехали Пантелеймон и Мишка навестить меня. Нам разрешили свидание, они мне передали хлеба, вареного мяса, кеты и 15 рублей денег. Привезли записку от Захара Парамоновича: «Твоего заработка хватило рассчитаться за долг. Большое спасибо за твою чистоту и сердечность. Остаемся навечно друзьями. Будь таким же справедливым, каким был всегда. С приветом, твой друг Юрченко». Гошка от себя тоже прислал записку: «Сердечно благодарю, что не выдал меня. Посылаю тебе 5 рублей моих денег. Не забывай, пиши мне через Захара, твой друг Гошка». А в рубаху и штаны завернули еще 2 бутылки водки, которую мы распили с новыми друзьями за решеткой.

Они все трое оказались политическими, писали прокламации на станции Ксеневской, но их выдал один товарищ, пьяный проболтался, и их арестовали.

На следующее воскресенье приехали Гошка и Захар Парамонович, передали мне гостинцы. Мы проговорили с полчаса, посмотрели друг на друга, расцеловались и распростились, думали, что навсегда, что больше мы не увидимся никогда. Было горько расставаться. Мы очень сдружились за все это время, жили одной коммуной. Если видели, что у товарища порвался пиджак, то как только получали получку или ордер, то скидывались и брали ему одежду. Я уже знал, что скоро меня отправят в Нерчинскую настоящую тюрьму.

Ксеневская тюрьма была временной. Как только в ней скапливалось человек 100, так отправляли специальный состав, который собирал арестованных с временных тюрем.

Через три дня после свидания нас повели на станцию и погрузили в два вагона, сказали, что повезут в Нерчинскую тюрьму. Когда поезд проходил мимо того места, где работали мои товарищи, то я им сбросил прощальное письмо. А в тюрьме я подружился с арестованными, особенно с тем, кто в первый день моего пребывания в тюрьме освободил мне место на нарах. Звали его Григорий Иванович. Он был грамотный и арестован во второй раз по политической линии. Первый раз он отбывал в Зерентуе на руднике.

Мне он сразу сказал:

— Ты не бойся, тебя судить не будут, а с Нерчинска отправят этапным порядком в станицу, оттуда поедешь воевать.

— С кем это воевать? – спросил я его.

— С немцами будем воевать.

— А откуда вы это все знаете?

— Знаю, газеты читал. Из газет видно всю международную обстановку. Вильгельм уже давно готовится. Только наше бездарное царское правительство не готовится, а заполнило все тюрьмы до отказа, прииска и рудники каторжанами. И это нам будет все на руку. Все равно царя столкнем. А тебе советую не убегать со службы. Ты уже общался с пролетариатом, и за царя не пойдешь воевать. И тебя пролетариат не тронет, если останешься жив. Они казаков будут беречь для охраны.

— А как они будут беречь? — спросил я.

— А вот сам увидишь!

Я этот разговор вспоминал в 1916 году. И все оказалось так, как говорил мой новый товарищ.

На второй день, в обед, мы приехали в Нерчинск. На перроне увидели роту солдат, всех пассажиров удалили. Поезд остановился, нас стали выводить из вагонов и строить в колонну по 6 человек в ряд. Колонну со всех сторон оцепили солдатами с ружьями наперевес. Нас, человек 300, повели под усиленной охраной, больных посадили на подводы и повезли сзади колонны. Шли мы далеко, километра 3. Я думал, что нас поведут через город по центральной улице, но погнали нас в обход города. Мы с Григорием Ивановичем шли рядом.

Когда нас подвели к тюрьме, то мне стало жутко: тюрьма была окружена каменной стеной высотой в 4 метра. Ворота железные, а на воротах — огромный двуглавый орел — герб империи. Нас завели в тюремный двор, построили в две шеренги и стали вызывать по списку, делить на три группы: следственных, осужденных и политических. Меня вызвали, но ни в одну партию не включили, а поставили отдельно. Потом рядом со мной поставили еще одну девушку.

Часовые повели нас в городское полицейское управление и сдали под охрану, снова посадили в карцер. Здесь я просидел сутки. Мне эти сутки показались за неделю. На стенах было страшное множество клопов, невозможно было лечь, они сразу осыпали и забирались под одежду, ползали по всему телу. Утром нас этапным порядком отправили по своим местам жительства, эту девушку и меня. Ее повез охранник вверх по Шилке, а меня — вниз.

Мой переход был большой в 40 км на Унду, куда мы с покойным отцом ездили менять оселки на хлеб. Вспомнил мой разговор с отцом. Мне тогда было лет 8. Ехали мы по дороге, и я услышал звон. Спрашиваю отца:

— Что это за звон такой?

— Наверно, ведут каторжных,— ответил он.

Дорога сделала поворот, воздух был окутан пылью, но я остановил лошадей и рассмотрел: каторжники построены по 4 человека в ряд, левой рукой они придерживали цепи. Эти цепи были закреплены за железные обручи, надетые на пояс. В колонне было человек 200, а по бокам колонны — солдаты с винтовками. Мог ли я тогда подумать, что и мне придется пройти по этой дорожке, хотя и без кандалов, но под охраной.

Сначала меня от деревни к деревне вели пешком и передавали под расписку поселковым атаманам. Была у меня мысль сбежать, но я вспоминал совет Григория Ивановича, что он не советовал мне этого делать, и моя пылкая головушка охлаждалась, тем более, что охранники предупреждали, что будут стрелять на поражение, если побегу.

Перед Улятуем я попросил охранника, который оказался моим дальним родственником, довезти на подводе и пообещал ему заплатить. Он запросил 8 рублей, чтобы ехать верхами до места. Я попросил не брать оружия, потому что было стыдно приехать в родное село под конвоем. Так поехал дальше, как свободный пассажир. В Улятуй мы приехали под вечер. Я попросил заехать к родной сестре Дарье. Она встретила меня, радостно, как родная мать, а ее муж Семен Петрович отнесся ко мне с холодком. Утром пошли к атаману. Он внимательно прочитал мои бумаги и сказал:

— Ну что же, ничего не нагрезил, никого не убил и не обокрал, поэтому охрану я с тебя снимаю. А почему от службы скрывался?

— Вы же знаете, что у меня отец слепой. Пахать, сеять не мог, обмундирование и коня покупать было не на что, вот и пошел я на заработки.

— А сейчас есть на что покупать?

— И сейчас не на что.

— Ну что же, обмундирование выдадим, а конь есть у тебя?

— Конь есть, только не знаю, сгодится ли он.

— Ну и то хорошо, какой есть, на таком и поедешь.

Конь был у брата, он его отдал зятю Семену за 20 литров спирта. Семен Петрович мне сознался, что коня взял на сохранение, и я могу им распоряжаться, как своим.

Меня отпустили, я вернулся к сестре, она заплакала от счастья, сказала мне:

— Я беспокоилась, что тебя посадят.

— Зря волновалась,— ответил я,— если бы меня посадили, то в Улятуй бы не отправили, и сидел бы сейчас в Нерчинской тюрьме. Сажать меня не за что.

Наконец-то, выдался отдых. Я повидался с родственниками, мой крестный Мирон Левонтьевич рассказал, как умерла моя мать. Брат Тимофей оставил ее у Мирона Левонтьевича, материного брата, пообещал, что скоро приедет и привезет меня. Но это не получилось. Зимой в 1913 году мать заболела и умерла в декабре месяце. Я в это время ходил в Калар, скитался в походе по Витиму в поисках богатого золота, а мой брат не выслал даже денег на похороны, наши родственники похоронили ее общими силами. Жена Мирона Авдотья сводила меня на кладбище, показала могилу матери. Я горько заплакал там, было обидно и за себя и за брата. У него все-таки было хозяйство: дом, амбар, два коня. От службы его освободили совсем по чистой. но он не пожелал кормить мать, женился и жил в свое удовольствие, не отказывая себе ни в водке, и в игре в карты и бабки. Амбар был куплен на мои деньги, которые я заработал в Борзе у Белокрылова. Брат амбар продал, а деньги пропил и проиграл в карты. Обида душила меня на брата, что бросил на произвол судьбы нашу мать, а меня выдал жандармам. Он узнал мою кличку и донес в управление. Поэтому и взяли меня одного, а Гошку и Михаила не тронули. Об этом я узнал уже после того, когда вернулся с фронта. Брат мне сам сознался, по пьянке и просил у меня прощения.

Спокойно отдохнуть пришлось всего лишь одну неделю. За это время я успел подрядиться рыть котлован под фундамент для постройки новой школы в станице, немного подзаработал.

Внезапно пришло распоряжение выслать меня в 1-ый Аргунский казачий полк. Прибежали из отдела с красным флагом: пришел приказ мобилизовать шесть возрастов, началась война с Германией. Меня тут же вызвали к атаману, выдали обмундирование и дали сроку 3 дня на сборы, чтобы выехать на станцию Даурия.

Собирала моя сестра. Она сшила торбу для коня, перешила гимнастерку, которая оказалась мне велика, пришила пуговицы к парадному мундиру. Она не спала все эти три дня, пока все не перешила.

Мне выдали фуражных денег для коня и на меня на 5 суток, вручили пакет для командования и билет до станции Борзя. Атаман сказал:

— Предъяви документы на станции и тебе дадут вагон, чтобы ты туда погрузился с конем и отправился до станции Даурия. Если ты там не застанешь свой полк, то обратись в ту часть, которая там будет.

Заседлал я своего вороного коня. Сестра приготовила хорошей закуски, Семен Петрович достал бутылку водки, и мы все вместе хорошо посидели за столом. Потом стали прощаться, я поклонился сестре, она благословила меня, как мать родная. Дарья обняла меня и никак не могла оторваться от моей груди. Я тоже расстроился, крепко обнял ее, расцеловал, как полагается, и почувствовал, что у нее холодные губы. Подумалось, что уже больше я не увижу свою сестру. Сел на коня и поехал, Дарья еще долго шла вместе со мной по улице, держась за стремя. И вот я наклонился и последний раз поцеловал сестру и пустил во весь мах, чтобы поскорее скрыться. Проскакал с полверсты, оглянулся и увидел, что она все еще стояла и махала мне рукою вслед. Все получилось, как в песне:

«Поехал казак на чужбину далеко
На добром коне вороном.
Свою родину он навеки покинул,
И не вернулся в родительский дом».

 

Но я вернулся, а вот сестру свою Дарью Николаевну уже не застал в живых. Она умерла в 1916 году. Подорвала свое здоровье родами и непосильной работой по хозяйству. Приключилась у нее женская болезнь, а муж ее не лечил. Фельдшер мне потом рассказывал:

— Я ей несколько раз писал направление в Читу, к врачу, а он так и не свозил ее ни разу, хотя средства были.

Ее детям Семен Петрович тоже не уделял никакого внимания. К грамоте не привлекал, но как только они подрастали мало-мальски, так сразу в работу включал, пасти баранов. А то отправит на зиму жить со скотом. Старший сын Дарьи Семен пристрастился, глядя на отца, пить водку. Однажды он напился, шел домой, а ему стало дурно, из-под горы бил холодный ключ. Он сунул в него свою голову, чтобы освежиться, но простудился и умер от воспаления мозгов. Второй сын Степан возил сено один, работал за 4-х, поэтому надорвался и умер. Вася простудился, заболел воспалением легких, и тоже не выжил. Илья погиб на фронте. И из всех детей моей дорогой сестры осталась в живых лишь дочь Арина. Всего этого я не мог простить зятю Семену Петровичу, что не сберег мою сестру и ее сыновей...

На станции Борзя я предъявил свой билет, мне сразу подали вагон, я завел туда своего вороного, ночью прицепили вагон к составу, и я прибыл на станцию Даурия.

На страницу автора

К списку "Ф(F)"

А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)

На главную

Крупнейшая
коллекция
рефератов

© Клуб ЛИИМ Корнея Композиторова, Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100
since 2006. Москва. Все права защищены.