1«
‹15›
»16
Третья рота ›
Мелочи жизни
Фарбштейн Вадим
Третья рота (Знай, Отчизна, что готово…)
В санчасти уже готовились списки на партию больных, и я в них уже значился.
До приказа остается меньше месяца. Жизнь идет своим чередом. Днем хожу в клуб, где наивный Сережа Самохвал обещает уволить нас через неделю после первой партии — в конце мая!
Вечером возвращаюсь в роту, где еще более «наивный» Журавлевич грозится уволить в конце июня.
А утром выхожу на спортгородок — чистить его от снега.
Новый командир второго отделения Паша Торицын прибыл в роту с ушанами с КМБ. Он одного призыва с Цаем, Костылевым, Калининым, Давлятовым — позже нас на полгода. Он неплохой парень, но видимо в учебке ему привили вкус к «игре в войнушку».
Второе отделение отправляется чистить спортгородок. Валера Клинин уже бредет через запорошенный плац в сторону хоздвора — за лопатами.
— Калинин, вернись! Стать в строй,— окликает его Торицын.
— Паша, да перестань. Шесть утра, офицеров нет, чего тут строевым ходить!
— Калинин! Ко мне! Станьте в строй!
— Паша, кончай рисоваться! Смешно!
— Я не Паша, я — младший сержант Торицын,— отвечает тот.
Полчаса спустя, на спортгородке Валера обсуждает этот инцидент с Джумахоном Давлятовым:
—… а он мне говорит: «я не Паша, я младший сержант Торицын!» А?
Он так сказал: «Я не Паша», да? – Джумахон отбросил лопату,— Ну, тогда я не Давлятов!
***
Возвращаюсь к восточному календарю. Николай Николаевич Журавлевич — петух! Я давно это подозревал, но выяснилось — точно — он родился в год Петуха. И мой Вшивый Кот прищемил ему хвост — не смотря на крупные передвижения в дивизии и «завоёванное» кровью, потом и еще одним местом переходящее знамя, он остался в роте.
С горя он ушел в марте в отпуск, чтобы вернуться в конце апреля — к увольнению «работников» — и помотать им нервы до последних дней.
***
Эту весть Саня принес мне за пару дней: «Партия больных» увольняется седьмого апреля. Накануне указанного дня я еще работал в клубе.
— Вадим, ты что завтра увольняешься? — спросил Самохвал.
— Да!
— Ну, ладно! Удачи тебе! — он был явно обескуражен.
Хотел как лучше — в мае меня уволить, а я ухожу на полтора месяца раньше. Но ты уж извини, Сергей Витальевич, не останусь. Да и тебе же спокойнее, а то придет Журавлевич из отпуска, ты на мой дембель столько нервов убьешь — сам не рад будешь! У тебя они и без того расшатаны. Вон с грамотой помнишь, что вышло?
Грамота эта, висящая в комнате истории части в клубе, награждала полковой ансамбль за первое место в Войсковом конкурсе художественной самодеятельности. И подписи: заместитель министра внутренних дел Чурбанов, Начальник внутренних войск Яковлев.
— А грамота, ведь, преступниками подписана! — заметил замполит Узла связи Кучумов.
Видимо такова традиция — все предшественники ныне действующего начальства оказываются за решеткой! Ежов, Берия, Чурбанов, Яковлев (Яковлев никогда не был преступником, никаких дел против него не возбуждалось, и вообще это один из значительнейших руководителей внутренних войск (18 лет), умнейший человек, человек с государственным мышлением. Такие в эпоху горбачёвщины не приходились ко двору, посему убирались; и Берия – оболганный государственный деятель, жертва победившего в политической борьбе Хрущёва. Прим. Корнея)… Кто следующий? «Люди делятся на тех, кто сидит и тех, кто их охраняет. Периодически они меняются местами». Может в этом и есть сермяжная правда жизни?
Но шутливое замечание Кучумова бросило начальника клуба в пот.
— Точно ведь! Давайте снимем ее! Копытцев! Срочно снимаем стекло, достаем грамоту!
— Да бросьте Вы, Сергей Витальевич! Это же история части — ансамбль первое место занял, было ведь!
— Перестань, это политическое дело!
Эх, хороший ты парень, Серега, но… офицер!
***
«Дембель неизбежен, как кризис империализма». С трех часов я стою в штабном коридоре среди горстки увольняющихся больных. На каждый скрип двери мы напрягаемся — не за нами ли? Нет, просто кончается рабочий день, все слоняются туда — сюда. Неужели все так просто закончится?
После обеда я заглядывал в канцелярию.
— Вячеслав Алиханович, автомат-то чистить?
Богов оторвался от нард:
— На кой он тебе нужен? Домой что ли повезешь?
«Ну, и Слава Богу» Или точнее — ну, Слава Богов! Чистить автомат, которому послезавтра исполняется двадцать два года — пустая трата времени.
Ага, вот из командирского кабинета выскочил Жук:
— Строиться, «партия больных»!
Выходит Борис Петрович. Выдает каждому документы, пожимает руку:
— Спасибо за службу, солдат!… Спасибо за службу!…— Вдруг,— О! Спортсмен! Ты что, тоже больной?
— Старые травмы, товарищ подполковник! — отвечаю.
— А! Ну, давай, выздоравливай! — его могучая ладонь слегка пожимает мне руку, мягко, чтобы не раздавить.
Время без десяти семь. Как раз закрываются вино-водочные магазины. Как раз в этот момент отходит последняя электричка на Тагил. Да Бог с ней, завтра еще будут, но зачем мы в штабе-то болтались с трех до семи?
С неба падает первый весенний дождь. Я возвращаюсь в роту свободным! Душа ликует!
Следующим утром я еду на ВИЗ. В раздевалке во Дворце спорта у нас с Сашей лежит гражданская одежда. Уложив ее в дипломат, я возвращаюсь в часть. В художке мы пьем чай с тортом — последний раз в этом составе!
Переодевшись в гражданку, я покидаю часть. Я стою на трамвайной остановке, той самой, куда приезжала бабушка Миши Гаврюшева. Я смотрю на длинное желтое здание. На Желтый Дом. На окна второго этажа. Сколько раз я смотрел в них, как сейчас смотрят на меня ушаны? Скоро вы поймете ребята, что лучше журавль в небе, чем Журавлевич в роте. А я сейчас смотрю на эти окна уже с другой стороны!
Мой трамвай. Неужели все? Нет. Там остались еще Саня, Илья Цай, Вовка Стельман…
***
Сейчас, с высоты прошедшего времени, многое воспринимается со смехом — «все хорошо, что хорошо кончается!». Но было ли до смеху нам тогда, и до смеху ли нашим преемникам?
Впрочем, жизнь есть жизнь, она полярна. Без холода нет тепла, без добра нет худа, без смеха — слез. В положении экватора — смех сквозь слезы!
Я не мог молчать обо всем том, что кипело внутри. Нужно было что-нибудь сделать. Как сказал, прослужив в третьей роте полгода, бывший курсант Высшего военного училища МВД Андрей Казаков:
— Встретить Журавлевича на гражданке, избить его и — знаешь что? — обосс…!
Нет, мне нужно что-то другое — глобальнее. (Фу, да нет, не это. У вас что, фантазия не работает?). Я уж подумал написать письмо Начальнику политуправления внутренних войск генералу Осташеву. Но строчить доносы — слишком уж «по-журавлевически». Что мне оставалось? — я взял и написал эти строки.
А вот Вова Стельман нашел другой вариант. Начальник особого отдела, покоренный его добросовестностью и исполнительностью, пообещал Володе уволить его в октябре. Едва уехала очередная комиссия, Стельман обратился к старшине, мол, замена готова, пора бы и до хаты. Старшина напомнил особисту.
— Спасибо, Вова, за все! Завтра увольняешься! — сказал подполковник.
— Тащ ктан,— заглянул Вовка в канцелярию,— я завтра увольняюсь. Разрешите парадку получить! Хы!
— Кто это Вас увольняет, Стельман?
— Старшина дивизии.
— Уволить солдата может только командир роты, так что Вы, Стельман, уволитесь тридцать первого декабря в половине двенадцатого ночи! Сходите-ка в дивизию, скажите своему старшине, чтоб быстро-быстро бежал сюда!
Вовка ушел в дивизию. Но не к старшине. А к начальнику особого отдела.
— Ну, что, Володя, как дела? — осведомился тот.
— Да вот, ротный парадку не дает. Сказал, что я уволюсь тридцать первого декабря…
— Сходи-ка в роту, скажи командиру, чтоб быстро-быстро сюда бежал! — помрачнел особист.
— Тащ ктан! — улыбающееся Вовкино лицо снова заглянуло в канцелярию.— Начальник особого отдела сказал, чтоб Вы быстро-быстро к нему бежали…
Свое неизменное «Хы»! Вовка сказал уже в пустоту — капитан Журавлевич быстро-быстро бежал в штаб дивизии!
Январь 1991 – декабрь 1994 гг.
1«
‹15›
»16
Третья рота ›
Мелочи жизни
На страницу автора
-----)***(-----
Авторы: А(A)
Б(B)
В(V)
Г(G)
Д(D)
Е(E)
Ж(J)
З(Z)
И, Й(I)
К(K)
Л(L)
М(M)
Н(N)
О(O)
П(P)
Р(R)
С(S)
Т(T)
У(Y)
Ф(F)
Х(X)
Ц(C)
Ч(H)
Ш, Щ(W)
Э(Q)
Ю, Я(U)
|