На страницу автора

Часть первая. Был отец рядовым
Часть вторая. Молнии человеческих судеб

1«   ‹2›   ‹3›   ‹4›   »12

Шишенков Юрий Федорович
Был отец рядовым
Часть первая — Был отец рядовым
3

Я, автор, осенью 77-го года сижу, пишу все это. Ищу изобразительные средства — слова поточнее, обороты мысли поярче. Это уже литература. А ведь то, о чем мне рассказывают, было в действительности. Как? Сурово было. Всех чувств тех людей ни мне и никому уже никогда не воскресить. Но дело в том, что и им тогда сосредоточиваться на своих чувствах, обобщать, делать тоньше и углублять их было некогда. Задача их жизни была,— идти в бой. И причинять максимальный урон врагу. Главное — освобождение Родины. Смерть в расчет не принималась.

— Номер части не помните, Иван Максимович?

— Что-то все пульбат да пульбат говорилось, а номер не запомнился.

Криворотов приносит красноармейскую книжку. С трудом разбираю побледневшую от времени запись. Вроде бы… 980 СП. Что такое СП — стрелковый полк?

Командиром пульбата был — тут мнения моих собеседников сходятся — старший лейтенант Сачехов, Сачаков или Садчеков, как-то так. «Восточный человек, имя не запомнилось». Начальник штаба батальона — Кушинов или Кувшинов. Соловьев настаивает: «Точно помню, Кушинов».

Командиром первой роты — согласны оба — был лейтенант Морозкин.

—У меня командиром,— говорит Криворотов,— был Осадчий.

Вспомнили старшин Новоселова, Мокроусова, Соболева. Соловьев назвал командиров взводов из 1-й роты: Тарасов, Кульбака, Михайлов. Еще много фамилий назвали. В основном фамилии вспоминал Соловьев. Как проверить его память?

— В Теджене и двух месяцев не стояли. С кормежкой было худо. Ели овес, хлопковый жом. Голодно было, детка…

Говорит больше Криворотов.

— Кто-то в Теджене тогда фотографировал. Запретили и ленту порвали…

Эх, вздыхаю, я б взялся поискать.

— Жили в землянках. Накат из рельсов делали, железную дорогу разбирали. Как-то рельс в землянке лопнул — трех солдатушек привалил…

— Занятия? Занятия были чуть не все сутки. Я по «максимке» в Теджене первое место занял. Но приставлен был к коням. Овес воровал в соседних складах для лошадей. Лейтенант, помню, мордастый такой, поймал меня, хотел овес отобрать, мне штрафбатом грозил, хорошо, старшина-хозяин заступился, сказал, что он велел…

— А кого с Теджена отправили дураком? — спрашивает Криворотов.

— А, знаю, молодой такой парнишка. Ему в роте говорят одно, а он повернется: «Ничего не понимай…»

— Наверное, придуривался. Что-то говорили, его чпокнули потом.

— Часовыми мы в Теджене ходили,— вспоминает Криворотов,— охраняли склады, магазин. Раз я как-то стоял, а какие-то поднаперли — ларек ломать, за хлебом полезли. Стрелять? Жалко, свои вроде… Голодно было, детка, это, чтобы понять, испытать надо.

— Всякие были артисты…

— А кони были у нас с Монголии привезенные, небольшие такие, к упряжке нашей непривычные.

Идет разговор о грабителях, о предателях, о трусах.

Это есть и будет в тех рассказах, что я услышу. Жизнь на войне.

А мелькало бы у вас, читатель, будь вы на моем месте, что, дескать, вдруг вот среди таких был и ваш отец?

Могло мелькать.

Нет, не потому, что мне хоть что-то давало основание к таким предположениям. А потому, что все-таки это много — 33 года тому назад. И потому, что я в те годы был мальчишкой и не мог ни хорошо знать своего отца, ни представить себе тяжесть тех лет. И потому, что я знаю: представить себе тяжесть и пережить тяжесть — это в принципе не одно и то же.

Мелькать могло.

Но светилось — другое. Светилось чувство, что отец честно, стойко, высоко выполнял свой долг. Если б я хоть секунду колебался, я б не вел свой поиск.

Раз я взялся писать об узнанном и перечувствованном, и взялся почти с нуля, должен я обо всем писать честно?

Должен.

Я знаю, ты поймешь меня, отец!

Это ж у меня даже не колебания. Это тень, которой я не вправе пренебрегать, как не пренебрегает тенью художник, если хочет нарисовать объемное изображение.

— А воду помнишь где брали в Теджене? — спрашивает Криворотов Вячеславича.

— Воду? Не-е…

— Где тебе, баянисту… Вода была желтая, поганая и далеко. А я для лошадок своих ее натаскался. Ну да то вода пока водой была. Ох, потом мы еще с ней натерпелись!

— Иван Максимович, а как вы в ездовые попали?

— А бес его знает, детка. Приставили. Я до войны в гараже работал. Может, потому меня и на войне к транспорту приладили. Машин у нас в пульбате не было.

Войска в Теджене готовились мало. Месяца два. Бой требовал.

В Астрахань мы прибыли поездом. Потом нас в баню и в сарай. С поезда в Астрахани разгружались — под крутую насыпь плечами из вагонов лошадей выкидывали. Команда — быстро, быстро! Один жеребец там так и убился. Был у нас ездовой Гребенщиков — такой тюфтяй. Помнишь Гребенщикова, Соловьев?

— Нет, не припоминаю.

— Место, где мы в Астрахани остановились, то ли Тинаки, то ли Кинаки — как-то так называлось. Дом отдыха там был, мы еще его «карантинкой» называли. Стояли там мы с неделю или дней десять. Потом пришли обозы. Там мне подвезло — риса, лещей, овса перепало — я давай сыпать в бричку.

Из Тинаки двинулись мы в калмыцкие степи, в первый день оттепель и дождь. И тут же как мороз нам врезал!..

— Сколько мы прошли?

— От Астрахани до Элисты по карте 300, а потом вы куда, к Манычу?

— Прямо ворона летает, да дома не ночует. Считай, километров 700 дали. Было, что и крутили. Аккурат под Новый год танки на нас двинулись с тылу. Против танков у нас там применяли собак со взрывчаткой.

— Верно,— говорит Соловьев,— у нас еще в пульбате собачонка была, у начштаба, кажется. Она нас как-то выручила. Танки в нашу сторону, а она и выскочила. Видим — танки отвернули и драть. А дело в том, что как раз на соседних участках дрессированных собак пускали. Ну, немец от нашей собачонки и в панику.

— Но ты погоди, это все потом было.

— До Элисты у вас были бои или нет?

— Теперь не упомнить всего. Знаю, что уже и до Маныча нам дали прикурить. А после Маныча я в госпитале слышал — с нашей роты девять человек осталось…

Первым в роте ранило Овчинникова, потом, помню, Досика в челюсть.

Холода, морозы, бомбежки все время, ох, лютые места там, детка, голая пустыня, на сто километров одна саманушка, ветры — глаза не откроешь.

— Ну а все-таки, были же какие-то поселки, селения, может, помните названия?

— Был у нас солдат Черноножко из Алма-Аты, его еще Иваном Маленьким звали. Это я, значит, Иван Большой. Послали его, помню, в разведку в поселок… Как же его название?.. Нет, не помню. Во, Кресты мне запомнились, название такое — Кресты. Потом — Атамановка, Буденновка — вроде такие хуторки были. Помнишь, Соловьев, Кресты?

— Не помню Крестов. А где у нас привал был?

— Привалов много было, поход был долгим.

Задумываюсь: «А что я тогда делал, в декабре 42-го — январе 43-го? Помню ли я?»

Заснеженная Алма-Ата. Бегал в школу. Холодный класс на втором этаже школы № 28 по улице Фурманова. Мальчишечьи заботы: собирал марки — больше никогда в жизни их не собирал. Общую картину помню всю, детали не всплывают. Играли в «лянгу» — монетку с хвостиком из шерсти. Нам запрещали, стращали грыжей, но мы все равно играли. В моде у нас были ватники и сапоги с завернутыми голенищами. В Алма-Ате было много беспризорников. В подъезде нашего дома, на верхней площадке лестничной клетки, у беспризорников был ночлег, там было относительно тепло. Днем мы там видели кучи тряпья, объедки, иногда кровь. Жизнь беспризорников была жутковата, но чем-то и привлекательна. Разговоров о драках и убийствах было множество. А это был глубочайший тыл.

По-детски поверхностно воспринимались известия: «У Райки на отца похоронка пришла, у Кабыша с братаном пахан погиб». Что на фронте убивают, известно было хорошо. Но о собственном отце была уверенность — повезет. Ведь везет же кому-то!

— Ночью поехали в расчет…— продолжает Криворотов.

— В дозор, что ли?

— В расчет, говорилось. Должно — в дозор. Что, где, куда — ориентировку потеряли. Ни часов, ни компаса. Ох, темнотой мы были!.. Воевать только учились. Кто не погиб — тот научился. Несколько суток блуждали. Думали — конец нам тут без войны, не ели, не пили незнамо сколько. Выкопали яму, внизу костер, дым, грязь — зато тепло. Высунешься, вдохнешь воздуха — и опять в тепло…— Связного рассказа не получается. — Всего вспомнить не могу. Вот помню крик: «В ружье!» — немцы в маскхалатах. Стрельба, вопли — сгинули гады! По степи много групп их шастало. Линия фронта — она, должно, только на Маныче появилась.

Бомбил он нас, ох, бомбил! Вот еще хуторок вспомнил — Степное, кажись, так называется — Степное. Бомбежка запомнилась. Женщина корову гонит, и дети у нее на руках. Вижу — висят бомбы.

Ложись! Он летит, зараза, и выглядывает, гадючья отделка на самолете видна, какие-то черти желтые и черные.

Еще бомбежку помню — Сачаков верхом прискакал, только успел крикнуть: «В укрытие!» — его словно сдунуло, один хвост от кобылы остался. Немец так и летает вокруг, та-та-та, из пулемета садит. А Сачаков как-то уцелел!..

А может, это после было? За Элисту 70 километров мы прошли форсированно, потом и за Кресты далеко ушли. Но до Сальска вроде много не дошли…

Без воды мучились. Когда форсированно мы шли, я Осадчему докладываю: плечи горят у коней, воды горячей надо, а то лошади выйдут из строя. Ну, он сначала: «Бича им жалеешь». А бичом когда коня бьешь, он быстрее устает. Пес с тобой, думаю, даю бича. Вижу, у буланой уж белое молочко на потничках. Стой! Стали. Мне команду: иди, воду ищи где хошь. Хорошо, я приметил саманушку, стены низенькие, камышом крытые. Спешу туда. Там баба сидит, трясется. Всего они тогда боялись. Я, слава богу, по-местному могу: «Тетка, де, кажу, воды напица?» — «Иды сюда, хлопчик…» А в том хлопчике два метра… Помыл я коням хомуты, кичку, нагрудница так называется…

— Ваня, ты что-то все больше про лошадей рассказываешь,— говорит Вячеславич. — Давай про людей!

— Слушай, а где мы с тобой расстались?

— А я не знаю.

— Нет, погодь. Я помню, у нас орали: «Твой Соловьев на Маныче вместе с гармонью улетел!» На мину, кажись, ты налетел?

— Да я уж десять раз тебе то говорил, подняло меня в воздух, двадцать минут летал.

— Двадцать минут?

— Двадцать.

— Без парашюта?

— Откуда ж у меня парашют?..

— Коля, я сам брехло, но так брехать нельзя. Зачем ты, Коля?..

— А я почем знаю, сколько я летал, я ж без памяти сделался. А тебя где ранило?

— Да там же, на Маныче, я и дошел — о! Криворотов наклоняется, снимает босоножку и задирает на стол ногу. Пальцев ноги у него почти нет.

— Мороз обкусал,— говорит он.

— И у меня — о! — говорит Вячеславич и кладет на стол рядом с ногой Криворотова свою босую ногу. На этой ноге нет передней части, стопы, половина осталась.

Вечно страшное зрелище — изуродованное человеческое тело.

Так и зачислены они теперь навсегда в моей памяти — старые солдатские ноги, изгрызенные тем морозом, который терзал и моего отца. И отец держался, отец воевал…

— По обычаю, да по русскому,— говорит Вячеславич,— надо помянуть товарищей и отметить встречу.

Мы соглашаемся — надо.

В этот визит мой в Алма-Ату Соловьев сказал мне такую вещь:

— Знаешь, я все более и более вспоминаю твоего отца. Я убежден, что он был из первой роты, из ближайшего моего окружения. Я расшевелил свою память и вспомнил все окончательно…

Помнишь, я тебе рассказывал, что когда я был в невменяемом состоянии, был контужен и обморожен, меня ночью по глубочайшему снегу несколько километров до какого-то селения тащили двое?

Предстоял бой, и меня мучило то, что я уже никуда не годен, я не гожусь, а они пойдут в бой, измотанные моей беспомощностью. Я просил их и умолял: бросьте меня, ребята, толку с меня не будет! Но они меня не бросили, они спасли меня, спасли мне жизнь.

Одного я тебе называл в прошлом году — это был мой близкий товарищ Жора Земсков. А вторым был — хочешь верь, хочешь нет, но я тщательно продумал и вспомнил все до мелочей,— вторым был Шишенков, твой отец.

А знаешь я его еще как вспоминаю?

В Теджене, когда я играл на баяне, Шишенков становился сзади меня и приговаривал: «Веселее, веселее, веселее…»

Что ж, насчет Теджена — здесь уж явно без моего влияния схвачена та черта, что он страстно любил музыку.

Отец играл сам на гитаре, пел. Он успел горячо влюбиться в «Вечер на рейде». Песня как появилась, так и завоевала сердца. Только называли ее просто: «Прощай, любимый город…»

И так получилось, что родня со стороны матери, которая — это уж мой крест — мало вспоминала отца, лет 20—25 после войны на всех семейных торжествах, дойдя до соответствующей кондиции, затягивала: «Прощай, любимый город». Других песен, мне кажется, вовсе не пели. Но всегда насытятся, разомлеют — и «Прощай, любимый город…».

Отцу уже было не петь этого, так же как не услышал он «Ехал я из Берлина», «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат», «Вернулся я на Родину», «С чего начинается Родина», «Я люблю тебя, жизнь», «День Победы» и еще множество мелодий, озаривших послевоенную жизнь.

Его жизнь оборвалась, когда в сердцах звучали «Огонек» и «Землянка», «Темная ночь», «Я по свету немало хаживал», «Синий платочек» и «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!..».

И эти мелодии — я знаю — делали ему душу.

Соловьев настойчиво говорит о декабре как о вероятном месяце путешествия. Но в последнем письме сообщает прескверную весть: у него разболелись ноги — пяточные шпоры. Пишет: «Отсутствие половины ступни так не мешало двигаться, как эти непрошеные петушиные штучки».

Миновал декабрь. Получаю новое письмо. Опять отсрочка:

«Ты пишешь, что прошло уже два декабря, а мы нисколько не приблизились к своей цели. Ну что ж, давай планировать поездку на это лето. Помня твоего отца, я просто как порядочный человек обязан оказать тебе все, что в моих силах, в твоих поисках. Предлагай сроки — мне удобен июль.

С ногами у меня порядок — это хорошо. Есть у меня и другие радости, например, был я несколько раз премирован. Однако есть и огорчения: сынки то расходятся, то сходятся со своими женами — дьявол их разберет. А есть и совершенно смешная штука — меня приглашают сделать лекцию. И где? В трудколонии перед правонарушителями на тему «В чем смысл жизни?». В чем смысл жизни, я и сам не знаю. А вот, поди ж ты, придется разглагольствовать…»

И вот наконец конкретное планирование:

«Наступает лето. Ленка криком кричит: папка, я с тобой! Девочка она уже большая, одиннадцатый год, пионерка, я думаю, ничего страшного не будет, если я возьму ее с собой?..»

Наконец все препятствия позади, договоренность достигнута, и я еду посетить те места, где воевал и погиб мой отец. Зачем?

Меня многие годы тянуло туда. Всю жизнь знал: когда-нибудь поеду. Много лет прошло со дня гибели отца, а стремление мое увидеть те места не уменьшалось, а росло. Правда, до встречи с Соловьевым мое «когда-нибудь» было неопределенным. Но твердо — было. И в том, что в мою жизнь вошел Николай Вячеславович Соловьев, я вижу и невероятную случайность, и совершенную неизбежность.

Иногда думается: смогу ли я там хоть что-то увидеть? Другая эпоха, другое время года. От тех давних дней, когда там велся жестокий бой с захватчиками и гибли люди, там не осталось ничего. Ну разве что холмики безымянных братских могил, разве что обелиски. Там живут другие люди. Вряд ли нам придется встретить хоть одного человека, кто был в тех местах в годы войны. Да и уж больно места-то пустынные. Такие нежилые места, что и в самые разудобные годы там никто селиться не желает. А то были годы войны. Для немногочисленных людей, которые сейчас привычно живут там, вряд ли те места хоть как-то связаны с войной. Война для них — это бог знает какая далекая, остывшая история.

Иногда мои мысли таковы. А я — еду.

Все-таки что такое 34 года?

В газетах мелькнуло: награда нашла бойца, он был представлен к ордену за бои в составе Первой Конной… С экрана напоминание: еще лежат в госпиталях раненые в Великой Отечественной. Фото в «Комсомолке»: был контужен, 30 лет лежал без памяти, теперь встал… 450-й выпуск передачи «Бюллетеня розыска родных».

Нет, лета — это не Лета.

И 34 — это эпоха.

1«   ‹2›   ‹3›   ‹4›   »12

Часть первая. Был отец рядовым
Часть вторая. Молнии человеческих судеб

На страницу автора

-----)***(-----

Авторы: А(A) Б(B) В(V) Г(G) Д(D) Е(E) Ж(J) З(Z) И, Й(I) К(K) Л(L) М(M) Н(N) О(O) П(P) Р(R) С(S) Т(T) У(Y) Ф(F) Х(X) Ц(C) Ч(H) Ш, Щ(W) Э(Q) Ю, Я(U)